Неприятие НЭПа значительной частью населения, прежде всего большевиками и демобилизованными после окончания Гражданской войны красноармейцами, особенно командного состава, в условиях России было естественным. Слишком глубока была вера в социальное чудо, сильно стремление огромных масс бедноты к перераспределению богатства, велика и ненасытна ненависть к зажиточным, устойчива многовековая привычка переносить лишения, сменяя враз кровавые оргии бунта бессловесной покорностью перед очередной деспотией. Альтернативой же НЭПу в стране, взвалившей на себя бремя переделки мира, могла быть лишь кровавая диктатура. Причем сама по себе возможность многолетних бесчеловечных репрессий, протекавших уже за пределами революции и гражданской войны, определялась не только соцэкогенезом страны и личностью И. В. Сталина, но и самой по себе логикой осуществления утопических идей социализма.
Идеи все же частично были реалистичными, и это относилось прежде всего к обобществлению. Обобществление же в разумных пределах несло возможности планового регулирования экономики, и это вполне отвечало реалиям. Но плановость как функция общеэкономического центра — всего лишь одна сторона механизма регулирования: она необходима, но недостаточна. Ибо в ней отсутствует механизм личной мотивации.
Второй стороной регулирования является интерес, т. е. мотивация всех тех, кто работает, заложенная в принципе товарной (рыночной) эквивалентности. Именно товарный обмен, поощряющий эффективный труд (и лучший результат) толкает работников на непрерывное совершенствование производства, соединяет интерес производителей и потребителей. Без мощных мотиваций, заложенных в механизме эквивалентности (т. е. зависимости поощрения от результата), производство оказывается безжизненным, лишенным движущих сил развития.
Но именно здесь, в этой важнейшей стороне регулирования, внедрявшийся у нас социализм являлся полностью утопичным, оторванным от реалий. Товарная эквивалентность марксизмом отвергалась, ибо ее обратной стороной является материальное (а значит и капиталистическое) расслоение общества. В противовес закону стоимости, этому центральному регулятору рыночных отношений, был выдвинут принцип распределения по труду. Но он реален (и то лишь отчасти) только в пределах действия товарной, т. е. рыночной эквивалентности. Попытка же распределять по труду вне действия товарных отношений оказывается искусственной. Она основывается на усложненной регламентации, ведет к примитивной уравниловке, блокирующей трудовые мотивации работников.
Как видим, утопия, отвергающая рыночные отношения, автоматически лишает производство мотиваций труда, что неизбежно ведет к обесточиванию энергетического потенциала общества. Образовавшийся вакуум стимулов, а с ним — и движущих источников развития, компенсируется бюрократическим, планово–регулирующим принуждением, а затем и теневыми структурами.
Атрофия трудовых мотиваций, казалось бы, обрекала экономику и всю общественную систему на недолговечность. А это, в свою очередь, свело бы деформации к явлениям кризиса, а не катастрофы. Но, как мы знаем, система просуществовала достаточно долго. И само по себе бездействие естественных мотиваций вело к перерастанию очередного кризиса в катастрофу. Главное в этом — извращенность интересов. Стимулы в таких условиях все больше замещались антистимулами, которые толкали к абсурдным действиям, охватившим воспроизводство в целом.
Заинтересованность в экономии, присущая, казалось бы, любой нормальной системе, сменилась затратными тенденциями; ориентация на запросы потребителя — стремлением к расширению дефицита300, обеднению ассортимента и ухудшению качества; тяготение к новейшей технике — ее отторжением; поддержание профессионально–трудового имиджа — деградацией труда. В итоге общество, не успев оправиться от пребывания в цикле кровавых вакханалий и геноцида, вступило в новую фазу катастроф — в фазу тотального разрушения и деградации материальных производительных сил и совокупной рабочей силы.
Ошибается тот, кто думает, что подобное растягивание эпохи катастроф почти на столетие, эта смена фаз и циклов является следствием случайностей и рокового стечения обстоятельств. Все обстоит наоборот. И планетарно–вековой характер катастрофы, и ее цикличность, и пофазная разметка циклов — все это запрограммировано многовековой социально–экономической генетикой страны и реализовано посредством социальных утопий, упавших на благодатную почву российской действительности; утопий, которые, опять таки не случайно на этой почве легко осуществлялись и глубоко пускали свои корни в каждой из фаз катастрофического цикла. Напомним, что социальная утопия далеко не во всем была утопична, что она имела основу в реалиях обобществления, в потребностях социальной защиты и социализации ряда важнейших сторон жизнедеятельности общественного организма. Соответствующие механизмы, неуклонно деградировавшие по мере деградации системы, все же в течение долгого времени сдерживали движение экономики к краху.
300