Таким образом, уже в 90‑х гг., когда в США утверждалась присущая их современным исследователям парадигма понимания глобально–информационного мира, было вполне очевидным, что в планетарном масштабе имеем дело со взаимосвязанными, но разнонаправленными тенденциями. Развитые страны Запада во главе с США уверенно шли впереди других государств по темпам информационно–технологического развития, объему потребления и улучшению качества жизни. Параллельно быстрыми темпами, значительно опережая Запад, экономически развивались Китай и некоторые другие страны Азиатско–Тихоокеанского региона, пока по ним не ударил валютно–финансовый кризис 1997–1998 гг. (последствия которого, впрочем, были преодолены в считанные годы).
Но положение дел в большинстве других азиатских и латиноамериканских, тем более — постсоветских и африканских — стран никаких оснований для оптимизма относительно развития человечества в целом не давало. Более того, образовались зоны системной деградации, и не только в нестабильных и беднейших регионах Тропической Африки (Сомали, Руанда, Сьерра–Леоне, Либерия, юг республики Судан и др.), но и на пространствах Азии и даже Европы (Кампучия, Афганистан, Чечня, Босния, Косово). Поэтому уже десять лет тому назад можно было понять, что блага информационного общества, по крайней мере в наше время и в обозримой перспективе, получает не человечество как такое, а лишь его наиболее развитая и обеспеченная часть. Это, разумеется, не противоречит тому, что сеть электронных коммуникаций охватывает весь мир. Однако в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки, как и на постсоветском пространстве, к ней имеет отношение лишь мизерная часть населения — представители наиболее богатого и высокообразованного слоя населения, приблизительно та его часть, которая еще при колониализме получила западное образование и была непосредственно связана с политической, экономической и культурной жизнью своих метрополий.
Здесь снова вспомним Д. Белла, который в начале 70‑х гг. прошлого столетия отмечал, что идея постиндустриально–информационного общества является прогнозом относительно изменений в общественном устройстве именно западного общества580. Более того, этот исследователь глубоко проанализировал, по крайней мере, одну — культурную — сторону противоречивости современного западного, прежде всего североамериканского, общества581. Она выражается в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, которые обеспечили утверждение капитализма в европейском и, в определенном смысле, планетарном масштабе, и ценностей массовой культуры общества массового потребления, которые грубо навязываются рекламными средствами массовой информации. Потребительско–гедонистическое отношение к жизни противоречит аскетически–трудовому духу раннего и классического капитализма, блокирует самовоспроизводство его идейно–ценностно–мотивационных оснований и всего, базирующегося на них, западного социокультурного типа.
При этом, как сегодня становится все больше понятным, по мере того как «плавильный тигель» США начинает давать сбои, англосаксонский буржуазно–протестантский социокультурный тип перестает выступать абсолютной самодовлеющей доминантой, сталкиваясь с ограничениями со стороны афро–, латиноамериканских, индейских и дальневосточных, японских и китайских стереотипов582.
На данном этапе мы видим непреодолимый антагонизм между специфическими духовными, идейно–ценностно–мотивационными основаниями великих традиционных цивилизаций и квазиценностями рекламно–коммерционализированной культуры «одномерного», по меткому выражению Г. Маркузе583, общества массового потребления. А об усилении межцивилизационных и геополитических противоречий на рубеже XX–XXI вв., в 90‑х гг. истекшего столетия, весьма убедительно писали такие ведущие американские политические мыслители, как С. Хантингтон и З. Бжезинский584.
580
582
584