Раскол и стал той предчувствуемой катастрофой, которой было наполнено русское мессианское сознание, поскольку вслед за ним последовала реальная десакрализация Руси, явный ее отход от мессианской роли. Отменяется Патриаршество, столица переносится из Третьего Рима в безблагодатные болота западных окраин. Даже страна получает новое имя — латинизированное «Россия» вместо славянского «Русь». Мессианская парадигма перестала быть определяющей в государственной идеологии Российской империи. Несмотря на это, эсхатологически–мессианское сознание сохранило свои корни в русско–православной цивилизации вплоть до нашего времени, порождая в нынешнее трансформационное время ощущение того, что мир вот–вот рухнет, растворится.
Антропософское измерение мессианизма развертывается вокруг сакральной личности императора, олицетворяющего статус богоизбранности мессианского народа. Так, в основе Византийской империи была заложена идея, согласно которой земная империя есть копия Царства Небесного, а правление императора — выражение Божественной власти. Империя — это икона Царства Божьего, наиболее драгоценное в мире золото, по словам диакона Агапита. В своем идеале это — сообщество людей, объединенных идеей православия, то есть правильной веры, и таким образом преодолевших то деление на языки, этносы, культуры, которое было следствием греха — попытки человечества самостоятельно достичь небес, построив Вавилонскую башню.
Политическая мысль Византии исходила из того, что император есть «космократ», имеющий верховный статус в христианском мире. Принцип, который устанавливал зависимость единого на земле императора, представлявшего единого Бога, был разработан в IV в., усиливая римскую идею универсальности идеей христианской вселенскости. Христианский император в определенном понимании предшествовал Царству Христа. Подчинение императору было обусловлено его православностью. Принцип православия был главным в империи, определяя легитимность любых ее установлений.
Уже в «Повести временных лет» проводится мысль о единении Руси, богоизбранности славянского (русского) народа для исполнения особой миссии — борьбы с мировым злом, миссии добротолюбия, что отражало воспреемство глубоких нравственных начал, почитание идеалов добра и правды, рожденных еще в дохристианский период и органически слившихся с новой религией, определив особенности русского православия. Последнее, в свою очередь, обусловило характер русского мессианизма, отразившийся в символике Св. Георгия, поражающего змия.
Как писал Н. А. Бердяев, «мессианское сознание не есть националистическое сознание, оно глубоко противоположно национализму, это — универсальное сознание»774. Оно непременно имеет имперский характер. Сакрализация Руси как «Святой Руси» и русского народа как «народа–богоносца» выполняла роль фундамента имперской идеологии, наделявшей имперское бытие провиденциальным смыслом. Характерно, однако, что русский мессианизм, несовместимый с идеей национального превосходства, уникально сочетался с самоопределением Руси через образ Покрова, с его идеей защищенности от внешнего безнадежно погибшего мира силой чуда и молитвы. Он пронизан эсхатологическими мотивами.
Царство–Москва — не только Новый Царьград, но и «катехон» — последнее христианское сообщество в мире погибшей веры, объединенное и защищаемое Покровом Богородицы. Оно совпадает с земной церковью. Так, Филофей использовал апокалиптический образ Жены, облеченной в Солнце, Богородицы–Церкви, преследуемой драконом–ересью, убегающей туда, где пока еще для нее есть место. По его словам, теперь церковь Успения в Москве стала центром мира, она «едина во вселенней паче солнца светится». Позднее Св. Димитрий Ростовский в своем «Слове на Покров» соединил образ Богородицы, молящейся за мир, с образом Жены, облеченной в Солнце, в едином эсхатологическом значении.
Н. А. Бердяев обращал внимание на то, что «очень сильна в русском народе религия земли, это заложено в очень глубоком слое русской души. Земля — последняя заступница». С этим он связывает и «основную категорию» русского сознания — материнство. Русский философ отмечал, что «народ более чувствовал близость Богородицы Заступницы, чем Христа. Христос — Царь Небесный, земной образ Его мало выражен. Личное воплощение получает только мать–земля»775 Образ Бога был подавлен образом земной власти и представлялся, не в последнюю очередь под влиянием иосифлянства, по аналогии с ней, поэтому народ как бы стремится укрыться от грозного Бога за матерью–землей, за Богородицей.
775