Еще митрополит Илларион, утверждая воплощение «царства Ветхого Завета» в «царстве Нового», что также было реминисценцией византийской традиции преемства власти от Римской империи, фактически создавал фундамент для позднего усвоения идеи «translatio imperii» — одной из центральных среди византийских представлений о провиденциальной сущности «империи ромеев», обосновывавшей право на супрематию во всем цивилизованном мире. В лице Византии видели мировую империю, наследницу римской государственной мощи, но рассматривалась она двойственно.
Константинополь как политический символ в силу двоякой политической природы Византии имел двойное толкование: в русле одного подчеркивались благость и священство, в русле второго — власть и царство. Символическим выражением первого стал Иерусалим, когда Константинополь понимается как святое теократическое царство, а второго — Рим, когда Константинополь рассматривается как имперское государство, столица мира. Оба подхода находят воплощение в осмыслении Москвы как нового Константинополя, который появляется после падения Византийской империи.
Эта идея была оформлена в концепции «Москва — Третий Рим», зародыш которой содержится в произведениях новгородского митрополита Зосимы, признанного позднее еретиком. В Предисловии к составленной им Пасхалии (1492) не только осуществляется уподобление Ивана III византийскому императору, а Москвы — Константинополю, но и отстаивается вытеснение старого центра православия новым, московским.
Самая же концепция была сформулирована монахом псковского Свято–Елеазарова монастыря Филофеем в послании М. Г. Мисюрю–Мунехину, наместнику Великого князя Московского Василия III в Пскове («Послание о планитах и о зодеях»), написанном около 1523 г. и включенном в 1541–1542 гг. в «Великие Четьи Минеи». В нем он доказывает, что римская церковь перестала быть истинной вследствие проникновения аполинариевой ереси, а церковь «Второго Рима» — Константинополя — разрушена внуками агарян, турками. Согласно представлениям Филофея Россия оставалась единственным в мире носителем истинного христианства, и в этом смысле она становилась царством вселенским, «катехоном» («удерживающим»). Подчеркивая исключительность возлагаемой на Великого князя церковью ответственности, Филофей наставлял Василия III:
«Да еще добро устроиши свое царство — будеши сын света и гражданин вышняго Иерусалима, якоже выше писах ты и ныне глаголю: блюди и внемли, благочестивый царю, яко все христианьския царьства снидоша в твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти: уже твое христианское царство инем не останется»780.
Третий Рим мыслится при этом как последнее земное царство, которое завершает человеческую историю, и тем самым эсхатологически–мессианистическая направленность выходит у Филофея на первый план. Рим олицетворял для него мир, и потому конец Рима — это в его восприятии то же самое, что и конец мира. Только на короткий срок Москва превращается в Третий Рим, чтобы еще на малое время отдалить приход антихриста, отложить тот миг, когда его пришествие станет универсальным явлением. Москва — столица сущностно нового государства, не национального, но сотериологического, эсхатологического, апокалиптического. Характерно в этом смысле, что в то время как в «Изложении Пасхалии» митрополита Зосимы Москва — это прежде всего «новый Константинов град», то послание Филофея говорит именно о третьем и последнем Риме. Более того, в третьем Риме виделся не новый имперский центр мира, а новый Иерусалим. Имперская же гордыня проявилась только тогда, когда «Святая Русь уходит со сцены в подполье и молчание, а сцену занимает держава, которая “слезам не верит”»781.
В целом содержание концепции фактически ограничивалось религиозной проблематикой, ее направленность касалась не столько политического могущества России, сколько преимуществ, превосходства истинного русского православия. Она подчеркивала связь Русского государства с высшими духовно–религиозными ценностями, предусматривая изоляцию от «нечистых» земель. Тем самым она существенно повлияла на внутреннее самообособление России от Запада, формирование среднеевразийской славяноправославной цивилизации и религиозного самосознания русского народа с присущими ему образами Святой Руси и Москвы как Града Божьего. Повлияла она и на идеологическую подготовку перехода к самодержавию.
780
Послание старца Филофея великому князю Василию // Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века. Сб. / Сост. и общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева. — М., 1984. — С. 441.