По сути, транскультурализм воспроизводит идею «невидимой руки рынка», о которой в свое время писал А. Смит, по мановению которой из хаоса разнонаправленных интересов и действий индивидов возникает некий порядок. Возвращение к таким представлениям проявилось в идее Ф. Хайека о наличии неподдающейся восприятию структуры, паттерна, спонтанно создающего рыночный порядок и стимулирующего культурную эволюцию. Чикагскую школу либертаризма, обосновавшую необходимость освобождения рынка как социал–дарвинистского механизма «естественного отбора» от каких бы то ни было ограничений, можно рассматривать как идеологическую апологетику транскультурализма.
Стало возможным быть утром православным, на работе — «прагматиком», в перерыве — «эпикурейцем», по дороге домой приобщиться к кришнаизму, а во время досуга выбирать между «духовными упражнениями» Игнатия Лойолы и «сайентологией» Рона Хаббарда. То же касается не только отдельных людей, но и целых обществ (Турция, Япония, Гонконг, Сингапур), в жизни которых эклектически смешались черты их традиционных культур со всеми удобствами Манхэттена. Больше того, сложился определенный комплекс общечеловеческих правовых ценностей, институционализированных в форме т. н. неотчуждаемых прав человека в международноправовых актах универсального характера. Для защиты этих прав стало возможным обратиться в соответсвующие международные организации, игнорирующие специфику цивилизационного преломления этих общечеловеческих ценностей.
Конечно, «миграция мыслей» и взаимодействие культур и цивилизаций, как и миграция перелетных птиц, — естественные процессы, продолжающиеся на протяжении всей истории, но лишь теперь они приобрели хаотический, необратимо–энтропийный характер. Обращают на себя внимание утрата субстанциальности, господство заурядности, торжество поверхностного и безразличного, при этом «основным моментом становится бесконечная мимикрия», о чем говорил еще К. Ясперс817.
Транскультурная парадигма оказалась весьма удобной для огромного числа интеллектуалов и широких масс. Ее восприняли и многие нестандартно мыслящие деятели науки и культуры. Так, Н. Н. Моисеев утверждал, что «мир идет к рациональному обществу, в котором при всем многоцветий культур, необходимом для обеспечения будущего, утвердится единство без национальных границ, национальных правительств и конфронтаций»818. Реально же за этим скрывается принятие простого перенесения важнейших атрибутов Запада на остальной мир и его перелицовки на псевдорациональных началах по образцу и подобию Запада.
Транскультурализм складывается в контексте общих цивилизационных процессов, определяемых как переход от Модерна к Постмодерну. Понятие postmodernity возникло в связи со стремлением подчеркнуть отличие нового социального порядка от «современного», указать на противоречие между contemporary и modern. Определяя в качестве эпохи modernity период, начавшийся в последней четверти XV века, исследователи фактически отождествляли его с эпохой зарождения и развития в западных странах капиталистического производства. По мнению А. Тойнби, К. Райта Миллса, П. Дракера и других ученых, уже с начала послевоенного периода в развитии индустриальных стран появились тенденции, позволяющие говорить о формировании нового порядка (post–modern order).
В рамках данной теории modernity воспринимается как эпоха, отрицающая саму идею общества, разрушающая и замещающая ее идеей постоянного социального изменения, а история modernity представляет собой историю медленного, но непрерывного нарастания разрыва между личностью, обществом и природой. Напротив, postmodernity определяется как эпоха, характеризующаяся ростом культурного и социального многообразия и отходом как от ранее господствовавшей унифицированности, так и в ряде случаев от принципов чистой экономической целесообразности.
Постмодернисты акцентируют внимание на становлении новой личности и ее месте в современном обществе, они переносят акцент с понятия «мы», определяющего черты индустриального общества (при всем присущем ему индивидуализме), на понятие «я». Постмодернисты считают, что в эпоху postmodernity преодолевается феномен отчуждения, трансформируются мотивы и стимулы деятельности человека, возникают новые ценностные ориентиры и нормы поведения. Однако, по мнению большинства постмодернистов, нарождающееся новое общество отчасти сохраняет черты прежнего, оставаясь «дезорганизованным» или «умирающим» капитализмом.