Корма…
Корабль небольшой, водоизмещением не больше пятисот тонн, если судить по размерам видимой части. А она была серьезно изуродована при кораблекрушении; сказать однозначно искорежило ли ее взрывом, или причиной аварии были разворотившие днище скалы, без детального осмотра не смог бы никто. Тем более, что большая часть кормы пряталась в провале, словно лиса, застрявшая в заячьей норе. С этой точки Губатый видел винт, черное пятно швертового[18] колодца, торчащий в сторону обломок фальшкиля[19]. Несколько движений ластами (он почти не чувствовал ступней), и перед ним открылся ют, частично лишенный настила – вдоль правого борта вместо палубы шла дыра с рваными краями.
И в ней таилась темнота.
Глубокая, бархатная темнота, откуда на Пименова внезапно пахнуло смертью, липким, как растаявшая карамель страхом и тлением. Разумом Губатый понимал, что никакого запаха разложившейся плоти здесь быть не может, никак не может, но он чувствовал его.
Вонь была настолько вещественная, сладковатая и тяжелая, что Пименов едва сдержал поднявшуюся из желудка рвоту. Вырвать в редуктор на такой глубине было бы еще тем удовольствием! Сердце, только что отбивавшее в груди ритмы победного марша, стучало мелко, почти дрожало, как мокрая мышь. Это был необъяснимый страх, совершенно немотивированный и поэтому – первобытный, лишающий воли и разума любое мыслящее существо, наделенное хотя бы толикой воображения. Губатый был готов рвануть вверх, забыв обо всем: о Ленке, висящей в ледяной пустоте в десятке метров над ним, об осторожности, о том, что секунду назад он был счастлив тому, что нашел эти обломки.
Из темного провала в палубе вырвалась стая мелкой кефали. Серебристые торпеды промчались над разбитым фальшбортом и унеслись во мглу. Присутствие хоть чего-то живого в сумеречном подводном царстве вернуло Пименову ощущение реальности происходящего. Он с трудом нормализовал дыхание и медленно, словно сомнамбула, двинулся вперед. Вблизи останки судна уже не казались декорацией к фильму «Бездна»: корма была достаточно большой, а в скудном освещении, здесь, на глубине, просто таки подавляла размерами. Пименов чувствовал себя пигмеем, хотя подними обломки на поверхность, и затонувший корабль был бы совершенно не впечатляющим – едва ли больше пресловутого «Кровососущего».
Он понял, что так испугало его. Его – видевшего за свою жизнь множество вот таких вот подводных покойников. Обитатели суши и не подозревают сколько судов и суденышек покоится на дне морей и океанов, а те, кто знают море, могут рассказать многое о том, как стихия и предначертание собирают свою дань. Пименов спускался к затонувшим кораблям сотни раз, привычно, без эмоций и простого любопытства, просто водя к ним туристов, как экскурсовод в тысячный раз проводящий экскурсию по опостылевшему краеведческому музею в районном центре, где и экспонатов достойных внимания нет и никогда не было.
Разница состояла в том, что этот корабль нашел именно он. Он обнаружил труп, мертвое тело, пролежавшее на дне моря, в пограничном[20] слое почти сотню лет. И все эти годы никто не касался разбитых надстроек, искореженного корпуса, скрученных неведомой силой конструкций. Кости утонувших вместе с судном моряков бесследно растворились в морской воде, плоть утопленников давно растащили рыбы и крабы. Морская вода доедала металл кухонной утвари, валяющейся в камбузе, и с ожесточением грызла сталь бортов, паровые машины в машинном отделении превратились в причудливые скалы, покрытые морским мхом, в темных, заиленных коридорах мельтешили рыбы и неспешно проплывали медузы. Восемьдесят семь лет здесь, в 250-ти метрах от берега, в нескольких десятках миль от самого оживленного морского порта России пролежали останки тех, кого все эти годы считали пропавшими без вести. Это не был экскурсионный объект. Это был мертвый корабль – пристанище неупокоенных душ. И именно поэтому от него пахло тленом.
И еще… Есть такая вещь – предчувствие. Пименов привык прислушиваться не только к голосу разума, но и к интуиции.
Корабль пах голодной смертью: кровожадная старуха, притаившаяся среди донных отложений, столько лет не пробовала свежатинки!
Пименова передернуло, то ли от таких мыслей, толи от переохлаждения. Он снял с пояса моток прочной, миллиметровой лески и привязал ее к заросшему лееру по левому борту затонувшего корабля. Потом защелкнул карабин на кольце всплывающего зонда и повернул винт, активируя баллон с углекислотой. Стальной шток продавил свинец, закрывающий горло баллона, газ с шипением вырвался наружу, оболочка буя начала раскрываться и уходить вверх, к поверхности.
18
Шверт – устройство в виде плавника, убирающееся в корпус судна на мелкой воде и служащее в опущенном положении средством против дрейфа судна. Швертовый колодец – устройство, в котором размещается шверт.
19
Фальшкиль – продольный брус, крепящийся снаружи корпуса к килю судна для предохранения киля от повреждений о грунт.
20
В Черном море слой воды от 50 до 100 метров называется пограничным – это граница между двумя массами черноморской воды, граница, препятствующая перемешиванию. Более точное его название – холодный пограничный слой: он всегда холоднее глубинных вод, так как, охлаждаясь зимой до 5-6o С, не успевает прогреться за лето.