Кухарка обнимала его, усаживала за широкий деревянный стол у окна, и ему перепадала чашка густого горячего шоколада с ванильными сухарями. Сладкое детям было запрещено. Фатиму, единственную во всем доме, Гай любил беззаветно. Она знала множество историй. «На таротской земле погибло очень много хороших людей. Если их всех воскресить, это будет лучшая страна в мире», – так говорила старая Фатима. А Гай во все свои маленькие детские уши слушал, с широко открытыми глазами, боясь пошевелиться, страшные истории о леших, чертях, говорящих вещах и мертвецах, которые неглубоко лежат в таротской земле и в любую минуту могут подняться.
Фатима завораживала маленького Гая своей манерой свистеть. Она могла готовить что-то в кухне или идти с супницей в руках по длинным коридорам Эльсинора – и вдруг, как будто отвечая какой-то своей мысли, принималась насвистывать арию «Травиаты», тему хора из «Набукко» или увертюру к «Пиковой даме». Свистела она божественно, Гай иной день ходил за ней по пятам, ожидая очередного «приступа свиста». Она, конечно, оставляла при себе свое мнение относительно происходящего в доме, но свистела всегда в свое удовольствие. Уже в университетские годы, приезжая на каникулы домой, он по-прежнему рассказывал ей все, что с ним случалось, и все свои мысли. Или почти все. Я теперь вегетарианец, Фатим. Вегетарианец, кивала она, но беляшик-то съешь… Она покачивалась в деревянном кресле у огня, в цветастом фартуке, с руками, сложенными на животе, и внимательно слушала, спокойно глядя ему в глаза, в самую его душу. Он не смог бы ей соврать. Скоро десять лет, как его Фатима лежит на старом таротском кладбище недалеко от его Миры.
Да, в последний раз Гай был в Эльсиноре с Мирой. И тоже был торжественный прием, в тот раз по случаю юбилея Долорес. Он представил матери Миру. Он и сейчас, как тогда, чувствовал тот арктический холод, который растекся вокруг, когда он сказал:
– Мама, знакомьтесь, это Мира.
– Мира? – Долорес подняла бровь. – А фамилия у нее есть? Чья она будет?
И в воцарившейся ядовитой тишине звонкий голос:
– А я ничья, мадам. Никому, кроме себя, не принадлежу.
Он смотрел на дорогу впереди, но видел только маленького мальчика, прячущегося в зарослях можжевельника.
– Так какой план? – очнулся он от голоса Амико:
– Моя мать не слишком дружелюбна, особенно к тем, кого считает моими друзьями. Но сейчас в поместье большой прием: будет вся элита Тарота, несколько высокопоставленных иностранцев, послы и их жены, разумеется. В списке развлечений много всего: званые ужины, дипломатические завтраки, аукцион мощей и, конечно, сама гонка. Долорес будет очень занята и не сможет уделить вам много времени, прием по случаю завершения гонок нам особенно на руку. После того как книга пропадет, все будут под подозрением. Важно, чтобы вы задержались на пару недель после приема. Это отведет подозрения. Но вот книгу необходимо вывезти из Тарота сразу.
Амико кивнула.
– Все устроено. Я наняла перевозчика. Книгу в тот же день вывезут и я перехвачу ее чуть позже, в Европе.
За границей нового города начиналась полоса смешанного леса. Дорога петляла, вела к высоким горам в отдалении. Сам Тарот, и старый, и новый, находился в долине, в окружении гор и холмов. Дорога в поместье Сентаво шла между скалистых гор. Перешеек этот был совсем клаустрофобным внизу и немного шире наверху. Через него обычно шел маршрут во время гонок. Чтобы проскочить эту часть пути, требовались определенная ловкость и хорошая навигационная система. На выезде из расщелины перед ними открылся вид на долину и поместье, раскинувшееся на склонах, между двух озер.
Машина проехала через кованые ворота, увитые плющом. Эльсинор был построен по примеру классического английского поместья – с колоннами, входной группой и фонтаном на лужайке перед входом. Фонтан был квадратный, а по углам, лицами внутрь стояли статуи. Амико разглядела надписи у подножья скульптур: статуя женщины, прижимающей руки к сердцу, называлась «Love», следующая, прижимающая руки ко лбу, была «Virtue», статуя «Mercy» держала руки открытыми, как для объятий, а «Humanity»[16] изображала мужчину с правой рукой, согнутой в локте, и ладонью, поднятой как для благословения.
– Что за фонтан? – Обронила Амико.
– Это аллегории добродетелей, LVMH. Моя мать с детства видит знамения и ставит алтари на местах своих видений. Вода – зеркало. Важно, кто присоединяется к статуям и отражается в фонтане. Смысл в том, что каждый видит те слова, что в нем уже есть. Приехали.