— Но ведь Федотик тоже в этой бригаде.
— Да, но не он руководит ею, — возразил Бриндзак. — Я бы давно уже поменял их местами, — повторил он. — Ради пользы дела.
— Почему же ты не сказал об этом на совещании? — спросил Гойдич.
— Все сразу нельзя выкладывать. Иногда следует подождать удобного момента. Хочешь, покажу тебе кое-что? — спросил он, понизив голос, и вынул из кармана записную книжку, в которую была вложена пожелтевшая фотография. На снимке была запечатлена колонна молодежи, маршировавшая по городу с барабанами. — Узнаешь его?
Гойдич поглядел на Бриндзака и взял у него фотографию.
— Кого? Тахетзи?
— Нет, Федотика. Я уже и раньше про него кое-что слышал, — сказал Бриндзак. — Он состоял членом молодежной группы «глинковской гарды»[9]. В то время он в Горовцах был учеником в москательном магазине. И вот теперь его фотография у меня в руках… — Он многозначительно улыбнулся.
Гойдич недоуменно уставился на него.
— Смотри, вот этот с барабаном и есть Федотик. Знаешь, что бы я сделал? — Бриндзак помолчал немного. — Дал бы ему возможность сейчас проявить себя.
— Ты в самом деле так думаешь? — спросил Гойдич, чувствуя, как его всего передернуло.
— Да, — совершенно серьезно сказал Бриндзак. — Могу тебя заверить, такой человек в подобной ситуации всегда работает очень хорошо. Он знает, что должен доказать свою благонадежность, должен смыть свои старые грехи.
— Нет. Мне это не нравится, — резко сказал Гойдич.
— Но ведь это же прак-тич-но! На пользу делу. У меня на сей счет есть опыт. Позвольте напомнить — работаю я здесь уже немало лет и хорошо знаю местные условия. — Бриндзак с задумчивым видом приложил окурок к смятой бумажке в пепельнице и подождал, пока она не вспыхнула веселым огоньком. — Ну, так что будем делать? — Он поднял глаза и внимательно посмотрел на Гойдича.
Кто-то рассказывал мне о нем, думал, глядя на огонек, Гойдич, собственно, не мне, об этом говорили как-то ночью между собой агитаторы. И тот, что рассказывал, чуть ли не восторгался Бриндзаком. Но я сказал себе тогда: вот скотина! Бриндзак — грязная скотина! Да, можно себе представить, что он вытворял, — стоит только хорошенько к нему присмотреться. И такое впечатление создается вовсе не из-за его вечно замызганной, засаленной спортивной куртки, обтрепанных широченных вельветовых брюк — это видно по его лицу. Оно напоминает мне чем-то рожу мужика, который холостил у нас в селах кабанчиков, чем-то — плута бухгалтера с нашего известкового завода. В его лице и в хитрых глазах есть что-то змеиное. Стало быть, ты так вот издевался над своими друзьями и товарищами, когда во время войны в горах вам порой случалось выпить! Если кто из них был не в состоянии выдуть столько, сколько ты, и не опьянеть, ты стаскивал с бедолаги сапоги, засовывал ему меж пальцев бумажки и поджигал их. Вот что ты делал, скотина! Вот как ты развлекался… Я уже начинаю понимать твою подлую политику… А ты, скотина эдакая, еще гордишься этим… Как было бы хорошо, если бы тебя уже здесь не было. При первой же возможности припру тебя к стенке. Конечно, сделать это будет нелегко. Ведь ты окружил меня своими людьми, такими, как Сойка. Сойка твой человек, знаю. Но я все равно это сделаю, Бриндзак. Прежде всего я освобожу тебя от твоих обязанностей, очень сложных и ответственных. Ведь когда они возложены на человека властолюбивого, это может быть вдвойне опасно для общества. Нет, ты уберешься отсюда. Определенно уберешься. Не знаю только, как мне удастся преодолеть до той поры свое отвращение и презрение к тебе… Огонек в пепельнице догорел.
— Так работать нельзя. Я не терплю подобной партизанщины, — сказал Гойдич и шумно выдохнул дым. — Теперь, когда мы заняты столь ответственным делом, это совершенно невозможно.
Он вдруг почувствовал, как мучительно ему быть наедине с Бриндзаком.
— Павлина, дай-ка нам кофе! — крикнул он.
Дверь кабинета была открыта, и Павлина тут же появилась на пороге с папкой в руках. Она только что отпечатала протокол оперативного совещания.
— Еще?! — удивилась она. — Еще?!
— А по-твоему, больше нельзя? — оскорбился Бриндзак.