– Потому что он трус? – сказала она. – Потому что думает, что лучше переночевать в Коннектикуте, и надеется, что все простят и забудут? Как всегда.
– Простят и забудут что? – настаивала Стефани.
Бар был переполнен, толпа их слегка толкала, и они втроем покачивались, будто стояли на палубе корабля.
Виктория посмотрела на Стефани в упор.
– Ты меня никогда не любила, – заявила она, скрещивая на груди тонкие, как у скелета, руки и улыбаясь Стефани той самодовольной улыбкой, какой улыбается человек, только что разгадавший загадку.
– Я тебя не не люблю, – сказала Стефани, что было неправдой. Она очень даже не любила Викторию, вернее, то, что Виктория воплощала – все поверхностное, бездумное и безответственное в Лео. Все то, что только усугубилось с тех пор, как он продал «Спикизи Медиа» и бросил их всех, включая ее. – Я тебя толком даже не знаю.
– Ну так знай: когда Лео снова появится, – сообщила Виктория, придвигаясь к Стефани так близко, что та почувствовала запах чеснока, моллюсков и сигарет и увидела пятнышко сангиново-алой помады на одном из ее ненатурально белых передних зубов, – я заберу все, до последнего цента. Лео может гнить в клинике или в аду, мне все равно. Передай всем.
Поэтому, когда Лео позвонил из метро и так беспомощно (по его меркам) заблеял, прося убежища, Стефани стало любопытно. Любопытно узнать, изменила ли его клиника хоть немного – протрезвел ли он, обновился ли, исполнился ли сожаления? Она понимала, что, скорее всего, это все тот же Лео, просто добивается чего-то. И все-таки. Ей хотелось убедиться самой.
И, если быть совсем честной – а она была честна, потому что изо всех сил старалась ценить честность превыше всего, – ей льстило, что Лео обратился к ней, когда ему понадобилась помощь. Она была благодарна, что по-прежнему значится в его списках. И именно поэтому ей надо было вести себя очень осторожно.
Лео ничего не имел против Бруклина, он просто предпочитал Манхэттен и считал, что все, кто говорит иначе, врут. И тем не менее по дороге от станции «Берген-стрит» до Проспект-Хайтс и дальше, до дома Стефани, он вынужден был признать, что быстро падавший снег творил с улицами, вдоль которых стояли дома XIX века, что-то определенно романтическое. Машины, припаркованные в квартале, были уже укрыты сырой белой толщей. Местные жители чистили дорожки и ступени; рассыпанная по голубоватым плиточным тротуарам соль казалась белым конфетти.
Засунувший руки в карманы от холода Лео показался себе персонажем романа Эдит Уортон[12], когда открыл щеколду на черной кованой калитке и прошел мимо газового фонаря к дому Стефани. Деревянные ставни на закругленном эркере были открыты, и, поднявшись на крыльцо, он смог заглянуть в гостиную, где Стефани разожгла камин. Надо было зайти купить цветов, или вина, или что-то такое. Он стоял перед тяжелой входной дверью: красное дерево и стекло. Стефани повесила на центральные панели два пластиковых светящихся в темноте скелета в натуральную величину. Он подумал минутку и позвонил в дверь – три коротких, один длинный – их прежним кодом. Дверь распахнулась. Скелеты брякнули, закачались на штормовом ветру, и появилась она. Стефани.
Когда они долго не виделись, он всегда забывал, насколько она привлекательна. Не стандартно красива, лучше. Она была почти одного с ним роста, а в нем почти шесть футов[13]. Медные волосы и золотистая кожа, особая порода рыжих: никаких веснушек, быстро загорает, если только побудет на солнце; но она этого не любила. Она была единственной из его знакомых, у кого один глаз был карим, а другой – с зелеными искрами. Джинсы сидели на ней идеально. Ему захотелось, чтобы она повернулась и он мог заново оценить ее задницу.
Она поприветствовала его, подняв руку и заслонив ему путь через порог.
– Три условия, Лео, – сказала она. – Не употреблять. Не просить взаймы. Не трахаться.
– Когда я у тебя брал взаймы? – уточнил Лео, почувствовав приветливый поток тепла из дома. – По крайней мере, в последние десять лет.
– Я серьезно. – Стефани открыла дверь пошире. Улыбнулась ему, подставила щеку для поцелуя. – Рада тебя видеть, скотина.
Глава четвертая
То, что Лео так чудовищно облажался, было неприятно, но, неохотно согласились его родные, не удивительно. Однако то, что его выходка заставила их отстраненную мать использовать свою власть и почти опустошить «Гнездо», шокировало всех. Такой угрозы «Гнезду» никто из них и вообразить не мог. Это было просто немыслимо.
12
Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, первая женщина – лауреат Пулитцеровской премии.