За годы у Пола было несколько тщательно отобранных любовниц. Они то появлялись, то исчезали, некоторые не по разу. Он был недолго женат, и похоже было, что это не его, но Беатрис Плам он любил почти всегда. Его любовь к ней была тихой и постоянной, знакомой и успокаивающей, почти самодостаточной, как потертый камешек или четки, которые перебираешь от волнения; что-то, что он временами брал и взвешивал в ладони, скорее утешительное, чем тягостное. Пол подозревал, что Беа его никогда не полюбит, но думал, что, возможно, однажды позволит ему себя поцеловать. Он очень хорошо целовался; ему это говорили достаточно часто, чтобы он уверился в своем мастерстве, а еще он понимал, что хороший поцелуй – в правильное время, правильно исполненный – может проложить путь в куда более интересные области.
Он столько лет думал о том, чтобы поцеловать Беатрис, что понимал: наверное, пытаться уже не надо, реальность практически обязана оказаться бледнее его многолетних фантазий о поцелуе, о том, как он состоится (на заднем сиденье такси мрачной дождливой ночью; в битком набитом вагоне метро, когда мигнет свет; под элегантными изразцовыми сводами террасы Бетесда[23], когда солнце будет стоять низко-низко; и его любимый сценарий – в саду скульптур Музея современного искусства, где их обоих так накроет роскошным, округлым Генри Муром, что они одновременно обернутся друг к другу, потому что им в одно и то же мгновение понадобится одно и то же прикосновение живой плоти).
Пол последние десять лет наблюдал, как тускнеет свет Беа, и это его тревожило. Не только потому, что он глубоко любил Беа как писателя и человека; он предполагал, что с ее медленным угасанием сходят на нет его эротические мысли о ней. Его не привлекала неудача; он предпочитал целеустремленных и энергичных женщин. Беа много лет назад перестала говорить о своих книгах. Он никогда не видел, чтобы она улучала время писать, хотя бы набрасывать что-то на карточках или в блокноте. Бывали дни, когда ему хотелось ее уволить, заставить ее уйти из редакции и заняться чем-то другим – чем угодно. Но он не мог. Не хотел.
В последнее время Беа, казалось, ожила, в ней появилось что-то по-новому притягательное и горячее. Он слышал, как она упомянула новый писательский проект. Пол понимал, что спрашивать не надо; ждал, что она сама об этом заговорит. Он гадал, показала ли она новую вещь Лео. Надеялся, что да, потому что суждению Лео он доверял. Если Лео сочтет, что в ее работе есть потенциал, кто знает? Могло ли что-то подойти для расширения серии прозы больше, чем долгожданный дебютный роман Беатрис Плам! Что бы она ни написала, это привлечет внимание, в том числе к издательству, которое опубликует ее работу. Возможно, надо отвести Лео в сторонку и спросить, не слышал ли он чего или не видел.
Пол прекрасно себе это представлял: издательская вечеринка в местном независимом книжном, Беа, окруженная жаждущей, восторженной толпой, у нее сверкают глаза, ее пальцы порхают, ее длинные косы подвернуты и заколоты на затылке – точно так, как ему нравится. Она обернется к нему, нежная и горячая от благодарности, разрумянившаяся от успеха, и он прикоснется к ее локтю, поцелует ее в щеку, как делал тысячу раз, но в этот раз чуть задержится, достаточно долго, чтобы она заметила, такое завуалированное признание. Первый поцелуй среди книжных стеллажей. До чего же романтично.
Глава девятая
Единственной причиной, по которой Беа Плам согласилась пойти с Полом Андервудом в Верхний Вест-Сайд на обед к Селии Бакстер, где точно должны были собраться люди – писатели, редакторы, агенты, – встречи с которыми она не могла избежать на работе, но старалась избегать все остальное время, было то, что Селия близко дружила со Стефани, еще с колледжа. Селия была не из издательского мира, она принадлежала к миру искусства, но эти миры часто сталкивались, особенно за коктейлями. Беа надеялась, что среди немногих приглашенных в намеренно пустую и скудно обставленную квартиру Селии будет и Стефани; к тому же квартира была всего в нескольких кварталах – но совершенно в другом мире – от места, где жила Беа; легко будет ускользнуть, если мероприятие окажется невыносимым.
Только что прошел Новый год, начинались самые серые недели календаря, с обеда в «Устричном баре» миновало почти три месяца, а Беа все еще не могла решить, показывать ли свою новую работу кому-то из троих (Лео, Полу и Стефани), кто мог и кому нужно было ее посмотреть. После телефонного разговора с Джеком в начале недели она ощутила, что появилась какая-то новая срочность. Джек сказал, что едет в Бруклин повидать Лео. С какой целью, не уточнил.