Джек присел на корточки перед скульптурой.
– Вы сказали, это подарок?
Томми вышел в прихожую, молясь, чтобы Джек последовал за ним. Теперь у него выступил на губе и на лбу предательский пот. О чем он думал, когда пускал этого мужика в дом?
– Я сейчас наберу для вас Стефани, – сказал Томми.
Повреждение статуи не давало Джеку покоя; что-то в нем казалось важным. Он ощутил знакомое покалывание в пальцах и затылке, этому ощущению он научился доверять, когда бродил по блошиным рынкам, распродажам имущества и антикварным салонам, тихое тик-тик-тик, которое предупреждало его, что он, возможно, нашел что-то ценное среди кучи хлама. Томми в прихожей стоял, поднеся трубку к уху. Джек ушел из его поля зрения и украдкой быстро снял отливку телефоном.
– Не отвечает! – крикнул Томми. – Я им скажу, что вы заходили. Если я больше ничем не могу вам помочь…
– Ничем, – сказал Джек, выходя в прихожую; теперь ему не терпелось добраться домой и кое-кому позвонить. – Вы мне очень помогли.
Томми открыл дверь. Джек быстро помахал собаке, стоявшей на страже рядом с Томми. Собака пошла следом за Джеком, когда он зашагал по короткой дорожке и открыл калитку. Едва калитка лязгнула у него за спиной, Джек обернулся и слегка поклонился, намекая на единственную песню Синатры, которую смог вспомнить.
– Увидимся[28], Фрэнк, – сказал он, отчего собака зарычала, прыгнула, бешено залаяла Джеку в спину и не смолкала, пока он совсем не скрылся из виду.
Глава одиннадцатая
Первые несколько недель после того, как у него оказался «Поцелуй», Томми ликовал. Он поверить не мог, как легко его оказалось добыть (так он это про себя называл, когда вынужден был подыскать глагол для своих действий: добыть). Скульптура появилась в последний день его работы на развалинах Всемирного торгового центра, в начале апреля 2002 года. К тому времени Томми работал на развалинах семь месяцев подряд, с ночи двенадцатого сентября. Как бывшего пожарного (его как-то подвела спина – и с тех пор подводила уже много лет) его одним из первых допустили к спасательной операции и разбору завалов. Кашель, появившийся неделе на шестой, становился все хуже, и его дочь Мэгги на стенку лезла из-за того, что он каждый день туда ходит.
– Ма бы этого не позволила. Она бы хотела, чтобы ты себя поберег, ради меня и сестер, ради своих внуков, – говорила она, накладывая ему все больше и больше еды.
Она в последние семь месяцев пристрастилась всех кормить (всех, кроме себя) с тревожащим рвением. Готовила целыми днями, забивала морозилку поддонами с лазаньей и энчиладос, контейнерами с чили и домашним супом, семья столько в жизни не смогла бы съесть. Руки ее не знали покоя. Если она не готовила, то чистила кастрюлю, или полировала столовые приборы, или истово протирала столешницы, словно вымывала цингу с опасно загрязненного корабля. Между бровями у нее появилась непроходящая складка. Три месяца назад она родила Томми первого внука и уже сбросила вес, набранный за время беременности, а потом и еще; кожа у нее на челюсти непривычно обвисла. Ее красивые карие глаза, такие внимательные и живые, теперь часто слезились, были налиты кровью и растеряны.
– Ты себя в могилу загонишь, – говорила Мэгги отцу.
– Выбирала бы ты слова, – отвечал Томми, стараясь говорить легко, без желчи.
– Ты знаешь, о чем я, пап.
Томми знал. Он каждый день приходил на развалины, потому что это и была могила – его жены, во всяком случае, ничего более похожего на могилу у нее никогда не будет. Ронни была офис-менеджером в финансовой компании на девяносто пятом этаже северной башни Всемирного торгового центра. Перед тем как в то утро в башни врезались самолеты, Томми и Ронни пересеклись в переходе между зданиями, как бывало много раз, когда Томми шел домой после ночной смены в охране, а Ронни приходила на работу. В тот вторник у нее должен был быть выходной, но она решила прийти, чтобы помочь боссу разобрать залежи заявок.
– Я на будущей неделе возьму дополнительный выходной, – сказала она Томми. – От него будет больше радости, если разделаться с работой.
Они поцеловались в вестибюле, поговорили о том, что будет на обед.
– Посудомойку загрузи, – сказала она, слегка сжав его руку пониже локтя.
– Вас понял, – сказал он.
Она улыбнулась и закатила глаза; они оба знали, что он забудет. Он устал после ночной смены, но не настолько, чтобы не заметить ее короткую юбку, то, какой высокой и классной выглядела ее задница под центральным швом на серой шерсти, какие у нее подтянутые и красивые ноги после трех дочерей, одна из которых должна была вскоре родить.