Мелоди знала, что Нора и Луиза за глаза называют ее Генералом, но ей было все равно. Все равно, потому что еще она знала, каково это – вырасти в анархии, в доме, где родители настолько небрежны, что почти невидимы. Мелоди знала, каково это, когда учителя с сомнением и тревогой спрашивают, придут ли ее родители на собрание. Она знала, каково напрасно искать их лица в зале во время школьного спектакля или концерта. Она поклялась, что будет совершенно другой матерью, и то, что у нее родилась двойня, не сбило ее с курса. Иногда она чуть с ума не сходила, мечась между внешкольными занятиями дочерей. Она составляла таблицы, сколько времени проводит с каждой, стараясь выравнивать его, насколько это было в человеческих силах. Она ни разу не пропустила ни единого концерта, спектакля, футбольного матча, забега, совместного выпекания брауни, выступления хора. Она каждый день паковала здоровый ланч, по пятницам добавляя конфету, – гулять так гулять. Она писала им ободряющие записки и приезжала забирать на четверть часа раньше срока, чтобы девочки не стояли одни на парковке, думая, не притормозит ли кто, чтобы подвезти их домой; гадая, заметит ли кто-нибудь вообще, что их нет.
Она помнила их первые исследовательские вылазки, как будто те были вчера. Ехать на север, смотреть, как чахлые городские деревья сменяются величественными вязами и вековыми соснами гор Таконика. Нора и Луиза спят сзади в своих детских сиденьях, сосут одинаковые пустышки. Мелоди сразу полюбила эту деревеньку, с милыми одежными магазинчиками и пекарнями, где все женщины катили перед собой коляски, а одеты были в спортивные костюмы цвета фруктового мороженого. Ничего общего с грязью и какофонией их улицы, технически располагавшейся в Испанском Гарлеме[29].
Они сняли кондо в менее востребованной части города. Два года подряд Мелоди сажала близнецов в коляску и шла на улицы по другую сторону рельсов (в буквальном смысле). Электричка делила город на желанную часть (ближе к воде) и менее желанную (ближе к торговому центру). Она не знала, что ищет, до того дня, как увидела его. Маленький домик, умудрившийся пережить повальную реновацию и расширение, затронувшие большинство окрестных улиц. Дом с верандой в стиле «Искусств и ремесел»[30], явно пришедший в упадок. В то утро, когда она проходила мимо, мужчина примерно ее лет загружал в машину коробки.
– Выезжаете? – спросила Мелоди, стараясь, чтобы это прозвучало приветливо, но не слишком любопытно.
– Маму вывожу, – сказал мужчина; он смотрел на девочек, как и все. – Близняшки?
– Да, – ответила Мелоди. – Им почти три.
– У меня тоже близняшки.
Он склонился к коляске и минутку поиграл с девочками, делая вид, что отрывает нос, а потом приставляет его обратно; это была их любимая игра.
– А что будет с домом? – спросила Мелоди.
Мужчина выпрямился и вздохнул. Прищурившись, посмотрел на дом.
– Не знаю, такое дело, – сказал он убитым голосом. – Столько всего нужно сделать, чтобы привести его в порядок для продажи. Риелтор говорит, что он и работы-то не стоит, его наверняка снесут и построят что-нибудь вот такое.
Он с отвращением показал на соседний дом, новый, на который Мелоди смотрела – восхищаясь тайком – последние месяцы.
– Да, просто кошмар, – сказала она. А потом, не успев подумать: – Мы с мужем как раз ищем дом, но все настолько больше, чем нам надо и чем мы можем себе позволить. Я бы с удовольствием нашла что-нибудь, что нужно подлатать, не изменить, а отреставрировать.
Едва произнеся эти слова, она поняла, что это правда.
Уолт был против дома. Он думал, что тот не стоит своих денег, боялся, что недвижимость упадет в цене. Продавцу нравилась Мелоди, но, даже с учетом необходимых работ – а нужны были все, – настаивал на цене, превосходившей сумму, которую они могли взять в кредит, раз уж Мелоди не работала. (Ее зарплата никогда не покрывала услуг няни, да и кто ее теперь возьмет?) Уолт, компьютерный техник «Перл Ривер», получал неплохо, но недостаточно.
29
Он же Восточный Гарлем. Один из районов Манхэттена, здесь проживает крупнейшая латиноамериканская диаспора Нью-Йорка.