«Закончит ведь, работать придётся».
С детского возраста мне нужно регулярно обследоваться. Периодически мне дают лекарства. Женщина в лазурном муаровом платье. Раз в два месяца, если быть точным. Место встречи: цирковой шатёр на ярмарке за городом. И дальше есть два пути развития событий в зависимости от настроя. Первый: я всё выбрасываю, потому что «я могу и сам, обойдусь без посторонней помощи», «бороться всё равно бесполезно». Второй: я засыпаю все таблетки разом в блендер, туда же отправляются ананасовый сок, парочка бананов, яичный белок, молоко и три столовые ложки какао – всё в равных пропорциях. Миксую. И пью (по традиции во время полной луны). От болезни это не помогает совершенно, и (что странно) не убивает (даже при замене ананасового сока на керосин), но, напротив, дарит пусть и сиюминутную, но уверенность в том, что смерти вообще нет, ни в каком виде ничто и нигде не прекращается; смерть в этом свете видится хитросплетённой выдумкой, уловкой коммерсантов-философов…
Почему-то теперь – распиленному на части – мне особенно хочется производить приятное впечатление. Достаточно ли хорошо я выгляжу изнутри, симпатичны ли те или иные мои связки, яремная вена, можно ли найти печень эстетичной или же напротив?
Пришло время сознаться в том, что я не имею и малейшего представления относительно препарирующей меня личности. Это недоразумение не так уж легко загладить, но я попытаюсь: «Я напрочь лишился способности отличать всякую человеческую тень от тебя».
А теперь по существу. Как странно, что меня в принципе распилили на части. Так разве делают? Разве в этом имеется какая-то необходимость с точки зрения процедуры? Или же основной целью было банальное препятствование моей целостности? В таком случае господин экзекутор (?) кое-чего не предусмотрел: что, если я проявлю невиданные способности к регенерации, и из половинок и четвертинок моих вырастет по целой личности, и разбредутся «я» по свету, как стадо овец в волчьих шкурах? Я, как уже отмечал выше, не привык, чтобы врачи уделяли мне много внимания. Этот же патологоанатом явно не из их числа: кропотливо возится над гниющей тушей уже полтора месяца (если опираться на даты), человек опытный.
Не помню, рассказывал уже или нет, но мне нравится теряться, а точнее даже обнаруживать себя среди пятиэтажных дворов, пытаться выйти из их лабиринта, увиденного мною впервые, следуя лишь чистой интуиции. Или на однополосной старой загородной дороге. И идти куда-нибудь уверенным шагом, не важно куда. Среди оживлённой массы людей, на верхней палубе круизного лайнера, да пусть даже посреди сцены, с микрофоном в руке и на полуслове под пеклом софитов[31].
Представьте отделённую от света душу, переполненную жаждой к самой что ни на есть плотской жизни, хотя бы лишь потому, что этой самой плоти душа лишена, она дрожит, мечется, негодует и буйствует в своём изобилии, предвидя бесконечное количество значительных и незаметных судеб, но не могущая к ним прикоснуться, и вдруг… её желание каким-то магическим образом сбывается, в мгновение она обретает желанное тело, беспробудное ничто для неё заменяется ховринскими пейзажами из поезда пригородного сообщения. Как это, почему? Ещё мгновение – и обретённое тело заполняется волей, режутся зубы, горло раздирает ликующий вопль, который так сложно сдержать, глаза заполняются слезами, а руки чешутся в предвкушении возможностей – плоть кипит. И я хватаюсь за перо, и я обращаюсь к слову, и сам становлюсь словом, остриём пера вывожусь в настоящем, произношусь, звучу над предметами, сначала тихо-тихо, тайком, чтобы не спугнуть мимолётное ощущение жизни, а потом смелее, и вот уже мне не хватает места в комнате, в переполненном вагоне электрички, в офисе – в плену; с надрывом вырываюсь я из груди мира через распахнутое окно, через прутья решётки, истерично разношусь по округе, эхом подчиняя пространство, и оно отзывается, кричит в ответ и на секунду становится мной. А затем, затем я замолкаю, смущённый, но бесконечно счастливый заливаюсь румянцем; трепет единения греет меня ещё минуту или две, и лишь затем я остываю… и всё остывает вместе со мной. Возникают чужие осуждающие взгляды, слышатся бесплодные причитания статистов и совсем уж неуместные умиления, мол, надо же, как громко! Высокие стенки коляски, окаймлённые кружевом, становятся мне малы. Ещё мгновение, и глаза начинают пристально различать людей, многоэтажки, а к НАТИ ближе появляются некоторые сомнения, которые уже к Моссельмашу превращают меня в самого себя – самого обыкновенного скучающего пассажира. Чёрное зеркало телефона обнаруживает мою полусонную наружность, привычное нажатие исключает неопределённость во времени: 7:37, апрель, 25. Нет никакой души – обычные сумерки пока ещё иронии. Разблокировав экран, подключаю VPN и захожу на её страницу.