— Подумайте. Каждый час войны — это две с половиной тысячи убитых или искалеченных немцев. Шестьдесят тысяч в сутки, господин генерал‑полковник. Без малого два миллиона в месяц. Два месяца — и население Берлина. Уже довольно давно Красная Армия несет несопоставимо меньшие потери. По сравнению с тем, что было, их вообще можно считать номинальными. Продолжение войны есть прямое и бессмысленное убийство германского народа.
— Что‑то я не пойму, — недоуменно нахмурился эсэсовец, — а вас‑то тут что смущает? Что вам не нравится в смерти каких‑то там немцев, которые, к тому же, так славно потоптались по вашей России‑матушке?
— Любому человеку отвратительно бессмысленное истребление людей. И даже не только людей, но и любых существ с теплой кровью.
В этот момент Павел Судоплатов, хладнокровный и убежденный убийца, давным‑давно при очередном исполнении не испытывавший ни малейших эмоций, говорил, в общем, довольно искренне. Удивляясь собственным словам, понимая, что немец над ним издевается, но да, искренне.
— О‑о‑о, это так похоже на одного кремлевского гуманиста с усами, моего, кстати, тезку[41]! Насколько мне не изменяет память, его очень мало смущало истребление даже собственного народа… Послушай‑ка… Как тебя, Пауль? Так вот, я тебе скажу по‑простому, по‑солдатски: капитулировать в данных условиях то же самое, что сдаваться, когда твердо знаешь, что тебя следом же отправят в пыточную камеру… Не перебивай! Я верю, что вы не собираетесь истреблять немцев поголовно. Даже в то, что вы не планируете поработить и загнать их всех в рудники и шахты. Германия просто‑напросто попадет на стол к кремлевскому вивисектору, который начнет перекраивать ее по своему вкусу. Как водится — наживую. Результатом неизбежно будет жуткий урод, калека, которому лучше бы и вовсе не жить. На мой вкус смерть куда лучше. И я не имею ни малейшего желания облегчать вашу совесть, которая вдруг стала такой чувствительной: убивайте дальше. Или уйдите, если нервы не выдерживают.
— Вы решаете за миллионы людей, многие из которых хотят жить.
— Я. Не решаю. Ни за кого. Кто хочет — пусть сдается. Кстати, я был против идеи наказывать родственников дезертиров, пораженцев и даже перебежчиков. Теперь в этом нет никакого смысла. Кстати, Пауль, а почему тебя вывели именно на меня? Не на рейхсфюрера, не на толстого Германа? Не на Бормана, наконец? Зачем вам понадобился старый танкист, который терпеть не может интриг?
— Названные вами лица ненадежны. В обоих смыслах. В нашем руководстве существует понимание истинного положения вещей в руководстве СС и того влияния, которым реально обладают там отдельные лица. Например, относительно вас известно, что на вас ни разу не осмелился поднять голос даже ваш вождь. Который нимало не стесняется устраивать разносы и рейхсфюреру, и рейхсмаршалу, и всем прочим, без исключения.
Иозеф Дитрих с интересом поглядел на него, а потом негромко, чуть хрипловато рассмеялся:
А ведь это вы верно подметили, молодцы. А я как‑то и внимания не обращал…
После этого он словно бы забыл о собеседнике, как бы давая понять, что аудиенция закончена, и снова отхлебнул из стакана некую прозрачную жидкость, и Судоплатов понял, что генерал пьет уже давно, скорее всего — не первый день, но состояние духа его таково, что алкоголь не оказывает на него обычного действия. Не может ни успокоить, ни дать забвение, ни хотя бы оглушить. А еще он понял, что провалил задание и, понятно, виноват. Но виноваты и те, кто послал на эту встречу его: абсолютно не его весовая категория.
41
Обергруппенфюрера (и, по совместительству, генерал‑полковника танковых войск, у высшего командного состава ваффен‑СС были и те, и другие звания) Дитриха звали Иозефом.