Поют стены. Трепещет пламя свечи. Все вокруг гудит. А я крепко держу рукой кувшин — свет очей моих — и продвигаюсь вперед.
В тринадцатом веке Дэметре Самопожертвователь даровал Садуну Манкабердели — «мудрому, благоразумному, благонамеренному, возвышенному духом, весьма могущественному, — как говорит Саба[17], непоборимому и искусному лучнику» — звание атабага. «Садун владел разными языками, — говорит тот же Саба. — С монголами — монгол, с грузинами — грузин, с армянами — армянин. Хорошо владел армянскими, монгольским, персидским… Благодаря этому возвеличился, разбогател очень и обрел большую власть бывший привратник Авага-атабага и дочери Гванцы-Хвашака». «Моя душа схоронена здесь, в этих стенах, она и поет… — слышу я таинственный голос Садуна. — Дманиси — мой…» Хан Авага обложил Грузию непомерной данью. «Дай мне Дманиси, и я выплачу дань хану, — питает неизвестный историк в «Летописи Грузии». — И пришлось Дэметре дать Садуну Дманиси и окрестности его». Видно, и за огромные деньги жаль было Дэметре отдавать Дманиси Садуну.
— Дманиси — мой, — снова шепчет откуда-то Садун Манкабердели.
«Садун мудро правил делами Грузии, — продолжает летописец, — и в дни его правления не было насилия и несправедливости ни от татар, ни от великих нойонов, ни от послов каких, потому расцвела и разбогатела Грузия».
— Ты — моя кровь. Моя кровь помогает тебе сейчас идти, и кувшин в руке твоей — это свет моих очей, — чеканит слова Манкабердели, вбивает их в мое сознание.
— Одного тебе не прощу.
— В чем провинился я?
— Трех жен имел.
— Из них — одну любил.
— Которую?
— Тамар, сестру царя.
— Ту, что купил?
Насильно выданная замуж Тамар бежала от сына Аргуна в Мтиулети. Следуя монгольскому обычаю, Садун стал «торговать жену» у брошенного мужа, просил «продать ему сестру царя».
— Я вернул на родину сестру Дэметре и свою любимую жену и выдержал гнев отца церкви, святого пастыря католикоса Николоза: я одинаково любил Тамар и свою родину.
— Что? Какую родину?
— Грузию, мою родину!»
— Где ты пропадал? — напустился на меня Важа.
Все было готово для пиршества. Мы расселись на ковре вокруг скатерти со снедью. Бутылки с коньяком и лимонадом были укрыты от солнца в траве. «Кажется, и не найдем их», — подумал я и поставил посреди скатерти кувшин с водой. Свежий воздух быстро опьянил нас, горожан, и пробудил голод. Мы с аппетитом поглощали все, что у нас было.
— Выпьем за нас! — сказал Важа и громко чокнулся со всеми.
Девушки молча выпили. Важа вонзил зубы в куриную ножку.
— Не люблю белое мясо.
— Зато я люблю, — сообщила Нана.
— За здоровье Лали, — провозгласил я, захотелось выпить после первого стакана.
— И за Нану, — добавил Важа.
Девушки поблагодарили, а Лали, прежде чем выпить, сказала:
— Давайте выпьем за наш ковер-самолет. Помечтали, и он перенес нас сюда. Помечтаем еще, и он понесет нас далеко-далеко… — Лали хотела блеснуть, придумать какой-нибудь особенный тост, ведь она старалась для меня, меня хотела поразить, но ничего не придумала. — Очень далеко.
— Выходит, за мою «Волгу» пьешь?! Спасибо! — Владельцу частной собственности польстило.
Мы рассмеялись. Важа — весельчак, а когда выпьет, еще больше веселеет.
Но сегодня ему нельзя пить, не только за свою, еще за три жизни отвечает.
…Машина так стремительно развернулась, что колеса сердито скрежетнули.
«Потише!» — предостерегают колеса.
«Потише!» — предупреждает мотор.
«Потише!» — кипятится вода.
— Быстрей, быстрей, быстрей! — подзадоривает Нана.
Нана сидела теперь рядом с Важой. Платье на коленях у нее задралось, она возбужденно подзадоривала на все махнувшего рукой лихого водителя.
— Рванем?! — спрашивал Важа и увеличивал скорость.
— Да, да, да! Рванем! — ликовала Нана.
Лали сидела молча.
— Какие «джазы», Лали! — Нана обернулась к ней, терзая приемник.
— Тебе плохо, Лали? — забеспокоился я. На ней лица не было.
— Зря я пила.
— Остановить? — понимающе спросил Важа.
— Нет, давай быстрей! Скоро ли этот проклятый Тбилиси? — спросила Лали.
17