— Мериси!
— Гаретке.
— Вараза! Вон, над Лоднарским ущельем! — и по-приятельски хлопает ее по плечу.
— Здорово понятливая, верно, паря? — кидает он мне, осклабившись до ушей, и подзывает к себе, усмехаясь, шепчет на ухо: «В конце дороги дождусь, чтоб не видели вас вместе вечером, и без того судачат».
— А мы втроем спустимся, — успокаиваю я его.
Нана с недоумением переводит взгляд с меня на Перулу.
— Ладно, топай с нами, шатун, — смеется она.
Перула хохочет, хватает Нану за руку и срывается, мчит по склону, бросая:
— Угурула, угурула![19]
— Тише, Перула, тише! — ору я.
— Сумасшедший! Тише! — кричит и Нана.
— Топай, топай, живей! — злит ее Перула, хохоча и пружиня на своих длинных ногах.
Солнце заходит. На фоне озаренного светом неба цепи гор будто тушью очерчены. В Сатевзиа зажигаются первые лампы, из-за занавесок вслед нам глядят глаза-блюдца.
Комната обдает меня запахом сырости. Я повалился на постель, уперся ногами в стену. Сколько проходит времени, не знаю. Стараюсь не думать. Очень хочется иногда отдохнуть от мыслей, но это редко удается, начинаешь думать о том, как бы не думать. Чувствую — засыпаю, но вскоре глаза сами раскрываются. Так повторяется несколько раз. Вижу Нану. Спокойное безмятежное лицо, на ней новое платье. Снится мне? Где ей было взять новое платье?! И почему она находится у меня? Нана ходит по комнате. Во сне я никогда ничего не слышу, но сейчас отчетливо различаю ее шаги. Я разом присаживаюсь, натягиваю рубашку. Нана застыла на месте.
Удивительное у нее лицо — на нем отражается любое ее чувство; сейчас оно выдает обуревающее Нану всесильное желание, но на нем и смущение и мольба: не пятнать самого чистого на этом свете — девичьей чести. Как много в этой девушке от разъяренного леопарда и солнечного луча. В эту минуту она скорее похожа на прикованного леопарда, который вот-вот сорвется с цепи.
— Пошли! — предлагает Нана.
— Уходи.
— Пошли со мной.
Я следую за ней.
— Нана, хочешь подарю созвездие Большой Медведицы?
— Хочу.
— Подземный дворец?
— Хочу.
— Райскую поляну?
— Хочу, хочу, хочу!
Тучи упрятали солнце. Надвигается дождь.
Принесли подписать какую-то характеристику и многозначительно заметили: Нана-де возвращается в город. Меня задело. Почему она не предупредила? Не решилась? Перестраховалась?
Нет, ни то, ни другое… Ни за что не выйду ее провожать. Ни за что!
Завели машину.
Не выйду, нет!
Подхожу к окну, распахиваю.
Машина нетерпеливо тарахтит. Отъезжающие громко перешучиваются, прощаются.
— Счастливого пути!
— Угурула!
— Счастливо доехать!
— После вчерашнего дождя в Чангахском ущелье дорога обрушилась.
— Угурула.
— Счастливо оставаться, Перула.
— Прощай, Нана, угурула!
— Спасибо, Перула! А что значит «зовли», обещал же сказать.
— Значит — славная. Славная девочка.
Последние пассажиры забираются в кузов. Водитель стоит на подножке, спрашивает:
— Поехали?
— Езжай, езжай! — разрешает Перула.
— Геолог не выйдет?
— Перула, поди-ка сюда, скажу что-то на ухо.
— Давай, Перула, подтяни к ней ухо, не сумеешь, что ли!
— Ха-ха-ха-ха.
Перула озирается, кого-то ищет глазами, опять шепчется с Наной и несется к моей рабочей комнате.
— Уезжает она, паря, слышишь!
— Пусть уезжает, это ее дело!
— Ты что, паря, угурула ей не скажешь?
— Отстань.
Не верю, что Нана уедет. И боюсь убедиться в этом. Перула убегает. Машина тронулась… Уехали?
— Угурула! Угурула!
«Уехала! Уехала! — молотит в виски. — Уехала! Уехала!»
Загнанно хожу по комнате.
«Что со мной?! Почему не попрощался с ней как положено?! Что я наделал?»
«Уехала! — бьет в виски. — Уехала! Уехала!»
Выхожу во двор.
«Неужели уехала?» Двор пуст. Одни провожавшие стоят, укрывшись под наспех сооруженным навесом из брезента. Собирается дождь. Меня не видят.
Машина скрылась за скалой. Унесла с собой запах бензина и гул мотора. Внезапно я сообразил, что бегу, сломя голову бегу за машиной, и оборвал шаг.
Не вижу, чувствую, что стоящие во дворе застыли, наблюдают за мной. И так ощутимы, так нестерпимы их колюче-насмешливые взгляды в спину…