— Хорошо. Иди прими душ… — Реваз перевел дух. — В музей идем.
— В археологический?
— Да.
Они вышли из дому, Реваз запер входную дверь. Разодетые, довольные, они не спеша шли по улице.
— Я проголодалась, — сказала Ция.
— Пообедаем в каком-нибудь ресторане.
День был знойный.
В музее Реваз не удержался, чтобы не высказаться Ции:
— Все музеи похожи друг на друга. И знаешь чем? В них всегда какая-то леденящая душу тишина и какой-то холодный покой, а главное, особенный запах. Это запах экспонатов, старых вещей, они испускают холод давно минувших времен, именно от них эта торжественная, суровая тишина. Признаюсь, музейная атмосфера давит на меня, гнетет. Я кажусь себе ничтожным и начинаю жалеть себя. Мой труд, моя деятельность представляются мне ничего не значащими, незначительными. Почему? Потому что здесь я осознаю, сколько сделали другие! Счастливцы! А мы, что делаем мы, моя Ция?
Ция понимала — возражать ему в эту минуту нет смысла.
— Что мы создаем? — продолжал Реваз. — Ты вот так молода, а знаешь одиннадцать языков, все восхищаются тобой, твоими мучениями, да, мучениями. Я тоже что-то поделываю, бьюсь над какими-то проблемами, да, я точно выразился — бьюсь. Но решу ли я их?
Ция знала, Реваза недолго будут терзать сомнения, но ей приятно было лишний раз услышать, что он не удовлетворен достигнутым, поэтому не оспаривала его слов.
А Реваз был уже в другом конце зала и невесть в который раз читал полюбившиеся ему слова надгробия: «Я — Серафита, дочь Зеваха, младшего питиахша царя Парсмана, супруга могучего Иодмангана, много побед одержавшего, управителя двора царя Хсефарнига — сына Агриппы… Горе, горе тебе, молодой, столь хорошей и красивой, что не было ей подобной. И умерла она на двадцать первом году».
— Здесь недостает одного слова, хочется, чтоб было написано: «И потому умерла на двадцать первом году». И могло ли быть иначе: она чудо и не должна была принадлежать одному Иодмангану.
— Наверное, была очень красива.
— Да, необыкновенно.
— Нравится тебе?
— Ревнуешь?
Реваз взял Цию за руку, повел дальше.
— Взгляни на картлийское[20] жилище IV—III тысячелетий до нашей эры. Пожил бы ты в этой лачуге, поглядела бы, что ты создал в ней.
— Меня вполне устраивает мой дом.
— Неужели?!
— Почему насмехаешься?
— Вспомнила, как хозяйничаешь в своей сверкающей кухне. Поглядела бы, как ты приготовил кофе на очаге посреди жилья.
— Наши предки не баловали себя кофе.
— И несмотря на это, лучше тебя фехтовали.
— Да я и не подниму этот меч. Выродились мы незаметно.
Из соседнего зала донесся голос экскурсовода. Слова звучали невнятно, подобно молитве. Они замолчали, хотя и тянуло поговорить.
Среди экспонатов им бросилась в глаза фигурка обнаженного мальчугана, и такой реальной представилась эпоха язычества, с его идолами и богами, с его культом фаллоса, и оба прижались друг к другу и до боли стиснули руки. Им стало смешно. Пожилая хранительница дремала в старинном кресле посреди зала, они на цыпочках миновали ее и вышли из музея.
У дома Ции они остановились и расхохотались.
Потом Реваз сказал:
— Знаешь, Ция, не могу я без тебя.
— Не попадем, — сказала Даро.
— Посмотрим.
У кассы толпилась масса народу.
— Людям повеселиться охота…
— Смешное кино?
— Комедия, да еще французская, — самодовольно улыбнулся Ило.
— А почему наши не снимают веселое кино, смешное?
— Не знаю.
Сеанс начинался — было почти десять. Толкаться в очереди не стоило, билетов все равно не досталось бы.
— Постой тут, я сейчас, — сказал Ило и скрылся за углом.
Заговорил с каким-то пареньком, о чем-то просил его, уговаривал, но ничего не добился. Стоявшая под деревом Даро видела, что Ило уже теряет самообладание, но вмешиваться было бесполезно. Да она и не успела бы. Ило в мгновение ока схватил парня за шиворот и дал ему такого пинка…
— Ты что, полоумный!..
— Покажу тебе полоумного, подонок.
— Чего пристал, мой билет, хочу — порву, хочу — продам!
— Кретин безмозглый! Лучше б учиться шел или работать.
— Успокойся, Ило.
Их окружила толпа.
— Чего пялитесь! А вы бы переплатили втрое за билет?
— Пойдем, Ило.
Люди разошлись. Через минуту-другую Ило развеселился вдруг, рассмеялся.
— За три рубля поллитровку купим, да еще деньги останутся.
— Кипятишься?
— Нет, просто так сказал. Больше не пьем, завязали, Даро? Верно?