— Прошел-таки по волосяному мосту, Адиханджал?[1] — спросила старая.
— А ты что думала! Назло тебе перешел!
— Подыхать не собираешься?
— Не дождешься, ведьма, не собираюсь!
— Это почему еще?
— Какое время умирать, столько дел впереди!
— Только потому?
— Мать должен пережить, не дам ей видеть горе!
Услыхала это ведьма, улетела. Исчезло и дерево, исчез бугорок, а я снова погрузился в ледяную воду…
— Если его слушаться, дождемся — на руках у нас умрет! — прозвучал голос Пельменева.
— На каком вездеходе отправим?
Это голос Александрова…
— Сердце матери гибель твою чует.
— Слыхал я про эту сказку!
— Не боишься, значит?
— Чего?
— Смерти.
— Не дождешься, говорю тебе, ведьма.
— Сляжешь, сляжешь, а как тяжко будет — пташка твоя приезжает!
— Какая еще пташка?!
— Инка-секретарша! Молоденькая, хорошенькая, глупенькая.
— Инка работать приезжает.
— Ох и тяжко тебе будет умирать! Наташа сына родит.
— Наташа… Наташа…
— Сердце матери гибель твою чует.
— Не дам ей видеть горя, хоть на день, да переживу.
— И ляжешь потом с ней рядом, да?
— Не дождешься, карга, слышишь, не дождешься! Если не врешь, если правда сын родится, ничего уж тогда меня не убьет!
— Убьет, мраморная ванна убьет.
— Спасибо — остерегла! Не лягу в мраморную ванну.
Я вскочил, убежал. Впереди пылал висячий мост. Мост через глубокую пропасть. Кинулся в огонь, перебежал на другую сторону.
— Перешел-таки мост, Адиханджал?! — настиг меня хриплый голос.
— А ты что думала! Назло тебе перешел!..
Вездеход тарахтит, потряхивает. Нестерпимо долго ползет куда-то. Зарокотал вертолет. Неужели мне так плохо?! Вертолет в исключительных случаях вызываем.
Я приподнял голову — на большее меня не хватило. Ребята осторожно понесли меня к вертолету.
— Связались с Шакино? — спросил летчика Пельменев.
— Да, ждут уже, — ответил тот.
— Зачем вызвали вертолет? Не понимаю, чего испугались. — Я говорил спокойно, словно в самом деле не понимал.
— Лежи, лежи. — Пельменев опустил руку мне на плечо.
— Никуда я не поеду! — Я попытался приподняться. Ребята силком поместили меня в вертолет и надежно замкнули дверцу. Вертолет оторвался от земли. Люди и вездеход на земле уменьшились, исчезли из виду. Под нами морем простиралась тайга.
Летчик обернулся ко мне и, увидав, что я пришел в себя, пошутил:
— Может, вернемся?
— Выпить не найдется?
— При исполнении служебных обязанностей не пью.
— А вообще много пьешь? Сколько осилишь за раз?
— Семьсот — восемьсот.
— Ого!
— Не веришь?
— Поверни-ка свой драндулет и спусти меня прямо над лагерем, слышишь! А то выпрыгну.
— Тебе отдохнуть нужно. Не помешает. Заодно диагноз поставят.
— «Диагноз»! Диагноза московские врачи не поставили! Пойми, со дня на день комиссия из министерства нагрянет.
— Я выполняю приказ.
Приказ! Знаю, милый, знаю! Не приказ, а любовь ко мне движет тобой! Ничто не заставит изменить курс. Будто не знаю, сколько раз нарушал ты и приказы и дисциплину! Когда требовалось, мы и приказ меняли с тобой, и курс. Забыл, как носились на твоей «стрекозе» по нашему хотению, по нашему разумению. Не начальства боишься! Знаю, друг, чего опасаешься.
— Лети назад, слышишь!..
— Потерпи чуток, вот-вот будем в Шакино.
Вертолет медленно пошел на посадку.
Нас встретил секретарь Шакинского райкома партии, прикатил на аэродром в своей черной «Волге». В этих краях всего месяца полтора можно ездить в машине, а в остальное время такой снег, что любой предпочитает сани или просто лыжи. Но секретарь райкома решил — и на эти месяц-полтора нужна машина. Дела у него в районе налажены, и пошли ему навстречу, выделили «Волгу» по первой же просьбе.
— Переночуете у меня, а завтра на моей «Волге» отправим вас в центр. — Тон был непререкаем, а слова «на моей «Волге» прозвучали с ударением.
1