Сегодня я по дороге во дворец встретила Одерикуса, но поначалу он казался смущенным и избегал смотреть мне в глаза и почти не улыбался своей обаятельной улыбкой. Он потерял невинность. Я сожалею, что не могу поведать ему о том, что мне известен источник его страданий, а еще мне хотелось сказать Одерикусу, что он человек из плоти и крови и состоит не только из души, не имеющей связей с землей. Я не сумела найти слов, которые принесли бы ему утешение, а потому спросила, как ему удалось спрятать шкатулку с мощами святого Августина. Он взял меня под руку, и мы вместе пошли по тропинке, подальше от женщин, пришедших за водой к ручью, и детей, играющих на его берегах.
Отойдя в сторону, Одерикус поведал мне, что отдал шкатулку на хранение аббату монастыря Святого Августина в Кентербери.
— Известно ли аббату, что в шкатулке больше нет мощей святого? — спросила я.
В ответ монах склонил голову, и капюшон закрыл его лицо. Довольно долго он молчал, а потом заговорил так тихо, что я с трудом различала слова его исповеди. Он положил туда кости животного. Одерикус сказал, что не смог признаться в предательстве и никому не рассказал, что вынул из шкатулки мощи святого.
Я всячески уговаривала его продолжить рассказ, так мне хотелось узнать то, что оставалось тайной для всех. Я стала исповедницей монаха. И он признался, что солгал аббату, утверждая, будто забрал шкатулку из часовни Вильгельма, поскольку считал, что совершает праведный поступок. Он поклялся аббату, что мощи использовались неправильно, что Вильгельм ценил лишь саму шкатулку, инкрустированную самоцветами и золотом, а вовсе не ее содержимое. Одерикус убедил аббата, что шкатулка и мощи должны находиться в стенах, которые благословлены самим святым.
Одерикус не стал говорить о том, что мне было и так известно, — церковь собирает богатства с таким же энтузиазмом, как любой герцог или король.
Поэтому я спросила, кто еще, кроме меня, королевы и Одерикуса, знает о договоре между Гарольдом и Вильгельмом? В ответ монах отрицательно покачал бритой головой.
Я молча смотрела на ручей, вдоль которого мы шли. Вода потемнела от холода, и я ощущала ледяной туман, висевший в воздухе. Собравшись с духом, я осмелилась спросить о гобелене, поскольку уже довольно давно не ездила в Винчестер и не навещала монахинь.
Одерикус ответил, что монахини работают быстро и молча и что они превосходно владеют иглой. Они уже почти завершили историю, остается лишь ее последняя часть. Это будет встреча Эдуарда и Гарольда после возвращения эрла из Нормандии.
Получается, что гобелен утверждает, спросила я, будто визит Гарольда в Нормандию согласован с королем?
Монах ответил, что Эдита настояла, чтобы последняя часть гобелена была именно такой. По ее мнению, это защитит их, если гобелен будет обнаружен.
Мадлен прилетела в аэропорт Гатвик во вторник, в девять часов вечера. У нее не оставалось особого выбора: все билеты на Страстную пятницу[41] были проданы.
Николас спокойно отнесся к тому, что самолет прилетает так поздно, а когда Мадлен сказала, что может доехать до Кентербери на поезде, велел ей не говорить глупостей.
— Когда вы прилетите, все бары еще будут открыты, — укоризненно сказал он.
Он ждал в зале прибытия, его черные волосы сливались с черной кожей куртки. Рост позволял увидеть его издалека.
Николас также сразу ее заметил, решительно направился навстречу, забрал сумку и поцеловал в обе щеки. От него пахло знакомым одеколоном.
— Это все ваши вещи? — спросил Николас, указывая на сумку, которую она брала с собой в самолет.
Мадлен кивнула.
— Я не люблю ждать багаж.
Николас посмотрел на часы.
— Если сумеем быстро отсюда выбраться, то еще успеем сделать заказ. По пути сюда дорога была забита. Нам лучше поторопиться.
Когда они выехали на автостраду, Николас вытащил из кармана пачку «Кэмела» и предложил Мадлен закурить. Она согласилась, и он вытряхнул из пачки сигарету для себя и нажал на хромированную кнопку прикуривателя на приборной панели. Мадлен вынула сработавшую зажигалку и поднесла ее к концу его сигареты.
— Вам удалось расшифровать руны, о которых вы рассказывали? — первой заговорила Мадлен. — Мне не терпится узнать!
— Я продвинулся совсем немного. Дайте мне время — после нашего разговора прошло всего три дня. А как ваши дела?