Этот памятник уже стоял, когда в семнадцатом столетии монах писал свои рунические хроники, — его построили в одиннадцатом веке. Дети Леофгит могли быть свидетелями строительства Вестминстерского аббатства. И его шпиль до сих пор возвышался над Кентербери.
Николас подошел к окну, Мадлен последовала за ним.
Встав рядом, она посмотрела на луну, чувствуя, что близость его тела и запах начинают туманить ей мысли. «Кажется, такого со мной еще не было», — подумала Мадлен. Когда пьешь много хорошего виски, единственная проблема — опьянение. Оно не было неприятным, но Мадлен старалась помнить, что именно алкоголь оказывает на нее такое действие, а вовсе не близость тела Николаса. Она вдруг представила себе, как протягивает руку и касается его кожи — в том месте, где голубой хлопок рубашки выбивался из-под ремня темных джинсов.
Он посмотрел на нее, но Мадлен не сводила глаз с луны.
— Хотите есть?
Мадлен кивнула. Упоминание о еде заставило ее почувствовать, что она ужасно проголодалась.
— Купим что-нибудь готовое?
Николас покачал головой.
— Нет, я хочу приготовить для вас ужин.
Он перешел в кухню, а Мадлен устроилась на старом диване с учебником о рунах в руках.
— Здесь написано, что существовало несколько магических шифров, при помощи которых авторы старались скрыть смысл рунических текстов. Обычно одну руну заменяли другой, но иногда использовали целую группу символов. — Мадлен немного помолчала. — Похоже, количество возможных комбинаций бесконечно.
Николас рассмеялся.
— Пусть это вас не останавливает! — Он подошел к Мадлен с тарелками и столовыми приборами в руках и поставил их на кофейный столик. — Я приготовлю спагетти, надеюсь, у меня получится.
Спагетти Николаса оказались превосходными — много оливок, чеснока и средиземноморских овощей, а еще он добавил пармезан.
После ужина Николас сварил кофе и включил музыку — это была женская оперная ария. Мадлен вновь удобно устроилась на диване и закрыла глаза, полностью погрузившись в музыку. Открыв их, она обнаружила, что Николас смотрит на нее.
— Вы очень устали, Мадлен. Мне кажется, вы слишком много работаете. Вызвать такси?
На нее внезапно навалилась усталость, и она кивнула.
ГЛАВА 12
Поездка на поезде из Лондона в Кентербери заняла меньше часа. К счастью, по случаю первого понедельника после Пасхи[45] рейс не отменили. Николас предупредил ее относительно английской железнодорожной системы — точнее, полного ее отсутствия.
Путешествие получилось совсем коротким, но Мадлен успела вспомнить события проведенных в Кентербери выходных.
Рунический документ, который они перевели вместе с Николасом, и та его часть, которую Николас перевел сам, преследовали Мадлен. Она представляла себе, как разрушали огромное средневековое аббатство; монахи бежали или меняли коричневые сутаны на обычную одежду. А некоторые, как Иоганнес Корбет, перешли в англиканскую веру.
Мадлен тряхнула головой, отгоняя эти видения, а потом задумалась о Николасе. Когда она, засыпая на ходу, садилась в такси, ни один из них не упомянул о следующей встрече.
В воскресенье она спала, курила, пила кофе и читала газеты. Солнце успело сесть, но Мадлен даже в голову не пришло снять халат. А потом в дверь позвонили — на пороге с пакетом в руке стоял Николас.
В первое мгновение Мадлен ужасно смутилась, вспомнив, что она совершенно голая под пурпурной тонкой фланелевой тканью.
— Вам идет этот цвет, — сказал он, и его взгляд скользнул по халату.
— Вы застали меня не в самом лучшем виде. Заходите, а я переоденусь.
Николас молча прошел в гостиную, но Мадлен показалось, что она заметила, как по его губам промелькнула озорная улыбка.
Мадлен оставила его на первом этаже, а сама принялась искать в своем маленьком чемоданчике что-нибудь приличное. Она остановилась на черных брюках и коричневом свитере с высоким воротом.
Когда она спустилась, Николас листал один из тяжелых томов истории Тюдоров из библиотеки Лидии.
— Я искал что-нибудь о ликвидации монастырей, — сказал он.
— Я уже это делала.
— Ничего нет?
— Кое-что нашла, но совсем немного.
Он кивнул, а потом поднял пакет, который принес с собой. Там были булочки с изображением креста[46] и плитка бельгийского шоколада.
— Сегодня Пасха, — сказал он. — Выходит, я пасхальный заяц.