Еще и еще раз хочу напомнить, хотя ставлю в неловкое положение и вас, и себя, что я не какой-нибудь заурядный осведомитель вроде Сэмюэла Т. или Томаса Р. Ничего общего не хочу иметь и с шайкой Хиггинса, шпионами и предателями, они подло и с выгодой для себя выдают людей много выше их по положению, духу, преданности делу. Как известно вам и вашим коллегам, я вступил в Общество объединенных ирландцев из искренних, хотя и неверно истолкованных побуждений облегчить долю моих соотечественников, утвердить их законные права. И, лишь убедившись, что дело их служит совсем иным целям, я предложил властям свои услуги.
Услуги эти приходится мне совершать самым неподобающим способом, ибо я вынужден злоупотреблять священными отношениями меж подсудимым и адвокатом. В награду мне положили пенсию в триста фунтов (как одному из тайных агентов); раз-другой мне швыряли денежные подачки, точно тем бессовестным тварям, что стараются незаметно прошмыгнуть в нижний двор Замка; мне также весьма туманно намекали на некую почетную должность в будущем. В начале службы я получил более четкие обещания с Вашей и лорда Касльрея стороны.
Думаю, вы убедились, что услуги мои на этом поприще неоценимы. Опасные заговорщики еще не разоблачены, особенно в южных графствах, их вам не выявить, хоть вы и напустили на крестьянство столь бессердечных людей, как лорд Карамптон. Он и Деннис Браун и понастроили эшафотов на каждом перекрестке. Чтобы их выявить, вам нужны истинные патриоты вроде меня, чья забота об интересах общественных широко известна среди передовых людей.
Мы живем в недоброе время. Сидя с Малкольмом Эллиотом в его тесной камере, я невольно задумывался о том, сколько одаренных и благородных людей погубило это ужасное восстание. И с неутолимой болью в сердце вспомнились мне слова одного древнего оратора, который говорил, что нет долга выше и горше, чем отдавать друзей в руки государственного правосудия.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ДЖУДИТ ЭЛЛИОТ, ПРИЛОЖЕННЫХ К ЕЕ РУКОПИСИ
Я привезла Малкольма в Баллину и похоронила его там, где покоятся его предки. На могиле поставила простое каменное надгробие с датами рождения и смерти (1798 — воистину роковой год!) и надписью: «Dulce et decorum est pro patria mori».[41]
Несколько лет я пыталась сама вести хозяйство, хотя мало что в этом понимаю. Но я сколько могла боролась с одиночеством в этой глухомани, в Мейо. Особенно тяжко дались первые месяцы. Хотя я почти всецело была поглощена своим горем, я видела, какой шабаш устроили королевские войска под командой генерала Тренча и при содействии оголтелого Денниса Брауна — Верховного шерифа, брата лорда Алтамонта. Сколько спалили деревень! Особенно в окрестностях Белмуллета. Сколько повесили крестьян, лавочников, а в Каслбаре едва не каждый день вешали, и эшафоты полнились страшными, облитыми дегтем и закованными в кандалы телами. Среди повешенных был и Майкл Герахти, он арендовал землю у Эллиотов. Его нарочно привезли с поля битвы у Баллинамака домой на казнь. Я по-сестрински пыталась утешить его вдову, но, похоже, мне это не удалось, ведь она знает не больше сотни английских слов. Сама она грузная, до поры состарившаяся женщина, босая и неряшливая. От семей, чьих кормильцев Малкольм поднял на борьбу, меня глубоким рвом отделяли среда и язык, да и, несомненно, национальность. Когда Малкольма не стало рядом, я вдруг все острее начала ощущать, что люди вокруг чужды мне и были чужды прежде.
В дворянских семьях нашего графства ко мне относились на редкость неучтиво: холодно, едва ли не презрительно, как ко вдове казненного смутьяна, не скрывавшей своих патриотических чувств к Ирландии. Ибо я не упускала случая поговорить о полковнике Эллиоте и о его беззаветной борьбе за свободу Ирландии. Очень немногие, в их числе супруги Брум и господин Фолкинер, по-прежнему привечали меня, но даже и их отношение в какой-то степени претило мне. Уверена, они видели во мне потерянную и растерянную молодую англичанку, на которую свалилось бремя огромного и запущенного имения и которая оплакивает мужа, сложившего голову, по их убеждению, далеко не за правое дело. Помню, раз вечером в гостях у Брумов в Киллале я вновь, в который уже раз, пылко заговорила о смелости Малкольма, о его беззаветности — из-за чего он и оказался во главе предприятия сколь рискованного, столь и безнадежного. В мерцании свеч я увидела, как сочувственно кивает господин Брум, и седой пушок вокруг его лысины — точно нимб. Позади за высоким окном расстилалась бухта, темная, угрюмая, безжизненная. Мне сделалось страшно и тоскливо.