В широких щельях этих голых луд забилась земля и уцепились на этой земле искрасна-желтые кусты морошки и вьющейся плющом цепкой, черной вороницы. На одном островку занимались было березки, да, прохваченные в вершинках своих постоянной полярной стужей, изогнулись в горбыль и пошли опять к земле коленами, цепляясь одна за другую плотным, нераспутываемым плетнем. Дал этого сорта березкам поморский народ прозвание ползушек (сланки), а столяры дальних городов России — карельской березы.
На одном острову порадовали уже отвыкавший и притупившийся на морской глади глаз кусты можжевельника, такого же косматого, такого же цепкого, как и на всех остальных пространствах громадного отечества. Большего отыскать уже ничего нельзя было: гранит и один гранит кругом. До ушей доносятся какие-то отрывистые, но покойно высказываемые выкрики хозяина и ответы на них:
— Ткни шестом справа-то!..
— Не хватает.
— Ну-ко слева!
Раздается: «ух», как выражение испуга, и опять слышится: «Не хватает!» Старик чуть не опрокинулся с шестом через борт.
— Впереди-то сувой[14] стоит: эка-бы до нас-то его разбило. Ну да ладно: ткни-ко еще, старина!
— Не хватает.
— Держи, старик, брас немножко, зарочи! Потуже натяни, потуже!.. Отвори брас! Поддай бизани-то! — Ладно, довольно. А ну-ко... теперь ткни шестом-то!.. Ошшо!.. Ладно!..
— Теменца идет: дождя, знать, хочет быть... Ишь нарусок показался: на тоню, знать, поехали!.. Вон и другой, третий! Куда это они?.. А дождя, знать, будет: сильна теменца-то!..
— Пущай будет, нама-ко что?
— Знамо!..
Мы по-прежнему продолжаем пробовать шестом, чтобы не наткнуться на подводную кошку в этом опасном проходе, про который сам хозяин выразился таким образом:
— Костливо же здесь место, куды не помянешь — все вода мырит, все словно на корге бьется она; здесь, чай, из кемских-то и не ездит никто — право, не ездит. Ведь вот не бывал, так ведь и не знаешь и того гляди голову свернешь. Костливо место, костливо! Ткни, старик, вот впереди-то, полевее. Шестись, шестись знай!..
Действительно, в салме этой можно было проследить все разнородные виды морских голышей, так опасных для судов, и прослушать все меткие названия, которыми охарактеризовали их поморы в отличие один от другого. Вот баклыш — надводный огромный камень, покрываемый прибылой водой, и бакланец (бакланец потому, что любит на ней садиться и вить гнездо морская птица баклан), низенькая луда, тот же баклыш, но вода прибылая не топит его; корго — подводный камень, иногда в целом переборе, в нескольких десятках экземпляров; пахтпа — целый утес, одиноко выдавшийся в море из груды соседних островов. Вот поливу ха — камень, стоящий наравне с поверхностью воды, которая мырит на нем все время буруном. Вот и вечно обманывающие самый опытный глаз водопоймяны — камни и мели, поднимаемые водой во время прилива; чуры — хрящеватые отмели или косы; наконец, клин — подводная каменная банка или риф, забережье — та часть морского берега, которая во время прилива покрывается водой и осыхает при отливе, и лёщади — ровные, гладкие, подводные мели с арешником — целыми грудами мелких, округленных волнами камней, и проч., и проч.
Но вот снова крики: «Оброни марсель! И кливер оборони!.. Старик, ступай-ко к бизани: я пойду якорь брошу!» Затем опять несколько глухих криков, ширканье каната, глухой стук и всплеск — шхуна дрогнула и остановилась. Ветер ходит духами: то припадет, то опять зарябит волны, напущенные сюда дальним голомянным взводнем. Пену несет дородно, по замечанию работника, и вся салма наша представляла вообще тот вид, который не позволил бы сунуться в Неву ни одному петербургскому ялику. Егор преспокойно спустил свой ботик со шхуны, достал из каюты два избитых, обгрызенных весла, служивших, может быть, весьма недавно в деревенском дому его месивом пойла коровам, и принялся обряжать парус. Материалом для последней цели послужил старый мешок старика-работника, навязанный на тоненькую палку. Мешок вдобавок ко всему в одном месте украшался изрядной величины дырой.
— Мыши прогрызли, в клети лежала! — объяснил старик. — Думали, надо быть, съестное найти!..
Нашли они немногое: пестрядинную рубаху, кусочек кожицы, нитки, козырек от шапки — и только. Старик, вечно нанимающийся на суда работником, жил налегке да едва ли и мог иметь что больше, если представить себе его постоянно в руках прожорливых чужеядных поморских монополистов.
14
Сувоем называется то место в воде, где она крутится и клубит от двух встречных течений, когда полая вода пойдет на малую, или же когда обе воды встретятся: полая с убылой.