— Какие любовные неудачи привели тебя в мои объятия?
— Хочу, чтобы ты меня утешила, Фараонша.
— Не очень-то ты выбрал для этого удачный денек, мне сегодня стукнуло тридцать, и я сама ищу сук, на котором повеситься.
— Вот и отпразднуем вместе наши горести.
— Я с ума но тебе сходила, почему ты так долго не появлялся?
Она умела найти нужные слова, чтобы доставить удовольствие клиенту, ни на что большее я и не рассчитывал, я походил на того обреченного, который, прежде чем пойти ко дну, хочет, чтобы исполнилось хоть одно его желание, история с вольфрамом наверняка закончится для меня полной удачей, с Фараоншей я пересилю, и вообще мне во всем будет сопутствовать успех, но зачем мне это нужно? а низачем или затем, чтобы, опускаясь на дно, помнить, что я забыл Ольвидо и убил своего отца.
— Тебе хорошо, милый?
Фараонша любила все обставить со вкусом, кровать с деревянным ажурным изголовьем была широкой и удобной, красное шелковое одеяло того же тона, что и ее нижнее белье, прелестное биде из майолики, кактус с экзотическими цветами и огромный зеркальный шкаф, все внушало почтение к самому себе, и как апофеоз на ночном столике — серебряное ведерко с бутылкой шампанского, не какой-то там сидр «Эль Гайтеро», а настоящее французское шампанское, чья-то вдова, перевела она мне, Veuve de Cliqiot[35].
— Ну и роскошь у тебя здесь, сеньорита Села.
— Как раз то, чего ты заслуживаешь, во всяком случае, тебе ни за что платить не надо.
— Ну-ка ложись в постель, но-моему, я прямо сгораю от любви.
У нее было нежное податливое тело, аж дух захватывало, она пошла ко мне легко и радостно, и мне было с ней необыкновенно хорошо, прелестная женщина, с трудом верится, что она могла спать со всеми этими неотесанными мужланами в галстуках, они еще позволяли себе потом говорить о ней мерзости, а ведь каждого из них она хоть на миг, но делала счастливым, благодаря ей они могли немного забыться и не думать о своей никчемной пустой жизни, она была для них настоящим бальзамом, для многих то были лучшие минуты, я в своем одиночестве — ведь меня не зря прозвали Аусенсио, Отсутствующий, — судорожно цеплялся за нее, как утопающий за соломинку, ища утешения, когда занимаешься любовью, лучше узнаешь другого человека, познаешь себя, перестаешь думать о том, что гвоздем сидит в голове, забыть Ольвидо, убить моего отца, сеньорита Села Тринкадо ласково врачевала мои раны, «ну пожалуйста, не думай ни о чем, наслаждайся минутой», очень может быть, что мне повезет и меня убьют в ночь вольфрама, это, пожалуй, было бы неплохим выходом.
— Господи, ну чего им надо!
Слабый стук в дверь спальни отозвался у меня внутри пушечным залпом, она выскользнула из моих объятий, пришлось открывать, работа есть работа, я смотрел на ее обнаженное тело, она стояла ко мне спиной и разговаривала с кем-то через полуоткрытую дверь, в этот момент она как никогда походила на фараоншу.
— …когда Лоли принесла ему еще один двойной коньяк, он ущипнул ее за грудь, тут его кондрашка и хватила.
— Да у него, верно, просто сердце зашлось, у некоторых такое бывает, когда очень распалятся, уложите его поскорее в постель и вызовите врача.
— Ничего не зашлось, крышка ему, помер.
Фараонша повернулась и пристально посмотрела мне в лицо.
— Дон Анхель умер, он тебе никто?
— Никто.
Внутри у меня стало пусто, к не убивал своего отца, я не мог его убить, так же как не в силах забыть Ольвидо.
— А я думала…
— Позаботься обо всех формальностях и о том, чтобы перевезти тело в Какабелос, расходы я беру на себя.
30
Говорят, что в природе существуют особые зоны с повышенным магнетизмом, который но таинственным законам возрастает накануне каких-то важных событий, похоже, что именно таким местом была сейчас Бимбрейра. Как люди, так и животные начинали вести себя весьма странно, куры страдали запором, у кошек прерывалась течка, собаки лаяли на всех подряд, а кабаны опустошали картофельные ноля вовсе не потому, что были голодны. Кто-то из местных возвестил, нарушив молчание: «Не иначе как погода меняется», хотя понимал, что происходит что-то другое.
В Кадафреснасе Приска пребывала в мерзком настроении, ее бесило вынужденное воздержание, и она во всем винила Ховино, он отсутствовал уже несколько ночей, и кровать казалась непривычно широкой для оставшейся троицы, Селией вдруг овладела стыдливость, и она стала вести себя как целомудренная девица, Элой считал, что в его бессоннице виноваты обе женщины. В баре люди ссорились из-за пустяков, в довершение всего появился дон Пако Гонсалес с геологом из Леона, вид у него был непривычно мрачным, куда девалась обычная шутливость, он был балагур и весельчак, людям это нравилось, «две порции коньяка, да поживее». Ему распечатали бутылку Терри.