Бог. Или, возможно, кто-то, поклонявшийся богине…
– …Мия…
При звуке голоса Мистера Добряка она резко подняла голову, зрачки расширились во тьме.
– …О, Мия…
Она стремглав поползла по полу к тому месту, где стоял кот из теней. Изучила имена, вырезанные в граните. Ее отца и Антония повесили перед народом Годсгрейва – даже если люди Красной Церкви были замешаны в их поимке, казнь свершили не они. Но если кто-то погиб во время захвата, то, возможно…
– Бездна и кровь, – прошептала она.
Высеченное на камне, как и обещала Эшлин. Одно-единственное имя среди тысяч. Имя раба, который выкупил свою свободу, но все равно остался на службе у ее отца. Правая рука Дария Корвере. Его мажордом. Человек, который должен был быть со своим судьей, когда тот готовился напасть на столицу. Человек, который должен был оставаться с ее отцом до последнего.
Андриано Варнесе.
– …Значит, это правда…
В животе похолодело, ее пальцы обвели имя на камне.
Рот наполнился пеплом и пылью.
Красная Церковь участвовала в поимке ее отца. Вот кто виноват в том, что восстание было подавлено. Почему еще имя мажордома ее отца было бы вырезано здесь на камне? Как еще могли схватить генерала и его судью в лагере с десятью тысячами их людей?
Все это время она обучалась в логове убийц, чтобы отомстить ублюдкам, которые повесили ее отца. Ни секунды не предполагая, что убийцы, у которых она училась, сами приложили руку к этой смерти.
И все по воле мужчины, которого она хотела убить больше всего.
Эш сказала правду.
Всё. От и до.
Уничтожено в одно мгновение.
– О, Богиня, – выдохнула Мия.
Она посмотрела на статую над собой. На меч и весы в ее руках. На драгоценности, сверкающие на мантии, словно звезды в тихую истинотьму. В эти безжалостные черные глаза.
– Черная мать, что мне теперь делать?
Толпа рокотала, как гром.
Ее рев вибрировал в камне вокруг, отбивался от влажных стен. С деревянных балок на потолке сыпалась пыль; топот тысяч ног, гул аплодисментов, оглушительные раскаты, выражающие восхищение – все это вызывало в Мие дрожь по телу и трепет внизу живота.
За всю свою жизнь она никогда не слышала ничего подобного.
Девушка находилась в камере под ареной и смотрела сквозь прутья на пески снаружи. Рядом с ней стоял Маттео, его темные глаза округлились от удивления. Сидоний ходил взад-вперед по их маленькой клетке, словно запертый зверь, жаждущий сорваться с цепи. Или же мечтающий сбежать. Мия посмотрела на слово «ТРУС», выжженное на его груди. Снова подумала о том, чем он его заслужил.
– Ты когда-нибудь была на «Венатусе», вороненок? – спросил он.
– Отец ни за что бы мне не позволил. Он считал эти игры варварским развлечением.
Сидоний посмотрел на толпу и кивнул.
– Мудрый мужчина.
– Не настолько мудрый…
Поездка в фургоне из Вороньего Гнезда в Блэкбридж заняла почти неделю. Как обычно, Мию, Маттео и Сидония держали отдельно от истинных гладиатов, и ни один из них не снизошел до того, чтобы перемолвиться с ней словом. Тем не менее их хорошо кормили, и, возможно, из сочувствия к грядущему, Мясник воздерживался от осквернения их ужинов. После шести перемен они прибыли в тенистый каньон гор Дракспайн и въехали в обширный метрополис Блэкбриджа.[25]
Теперь они ждали под огромной городской ареной. Первое представление уже началось – публичные убийства, спонсируемые местными администратами. Мия наблюдала, как пески орошаются кровью, а гладиаты казнят осужденных преступников, еретиков и беглых рабов, чтобы раззадорить аппетит толпы перед будущим кровопролитием.
Арена Блэкбриджа была гигантским эллипсом длиной в сто двадцать метров. На ее трибунах помещалось около двадцати тысяч человек, механические навесы спасали зрителей от солнечного света. Манежи и трибуны были забиты до отказа, люди преодолевали мили и мили, чтобы стать свидетелями крови и славы «Венатуса». Мия видела торговцев, продающих вяленое мясо и вино, жен, сидящих с мужьями, детей, устроившихся на плечах у родителей, чтобы лучше видеть.
«Ничто так не сближает семью, как прекрасный день на бойне».
Поскольку Мия и двое других новобранцев были обычным имуществом, они должны были драться первыми. Отсев был кровавым зрелищем, и эдиторы всегда пытались устроить грандиозное шоу для толпы. Но зрители все равно предпочитали схватки своих героев, а не массовую резню безымянных бедолаг, независимо от того, насколько впечатляюще их убивали. Как только Отсев закончится, начнутся бои настоящих гладиатов.
25
Город, расположенный в горах Дракспайн. Блэкбридж был местом одной из самых печально известных осад в истории Итреи.
Создавая величайшее царство, которое когда-либо видел мир, Великий Объединитель Франциско I изначально нацелился на королевство Ваан. Когда до короля ваанианцев, Брандра VI, дошло известие о том, что Франциско направил своих боевых ходоков к его королевству, он послал двух самых преданных капитанов – Хальфштада и Ульфа – держать оборону в Блэкбридже.
Угнезденный в долине Дракспайна, город со всех сторон был окружен высокими гранитными пиками, и попасть в него можно было только с юга через единственный каменный мост, в честь которого и назвали город. Хальфштад, который был уже пожилым человеком, вверил оборону стен своей дочери, воительнице Эйдис. Ульф, будучи гораздо моложе, командовал партизанскими войсками, которые сражались с ходоками Франциско на поле боя. Осада была жестокой, а положение ваанианцев тяжелым, но все же им удавалось отражать атаки итрейцев на протяжении шести месяцев. С наступлением глубокозимья великий итрейский генерал Валериан объявил Блэкбридж неприступным.
К сожалению, этого нельзя было сказать о дочери Хальфштада, Эйдис.
Видите ли, за шесть месяцев, проведенных в городе, Эйдис и Ульф очень привязались друг к другу. Но когда воительница рассказала отцу, что беременна от его союзника, старик Хальфштад воспринял эту новость хуже, чем ожидалось. Заявив, что Ульф запятнал честь его дочери, он напал на своего товарища-
Оба хюслэрда погибли во время потасовки. Вскоре после этого Блэкбридж захватили итрейцы, и вся страна оказалась открыта врагу. Через два года Ваан стал первым вассальным государством великого королевства Итрея.
И если вы назовете мне довод в пользу календарного метода лучше, чем этот, дорогие друзья, то я съем свое перо.