Недавно научное инженерно–техническое общество машиностроителей утвердило своими членами пятьсот мастеров и рабочих–стахановцев. Наряду с такими выдающимися новаторами, как лауреат Государственной премии Н. Российский и ленинградский токарь–скоростник Г. Борткевич, в члены общества был принят также токарь киевского завода «Красный экскаватор» В. Семинский.
С начала послевоенной пятилетки Семинский выпол–пил 15 годовых порм. За 11 месяцев текущего года он дал сверхплановой продукции на 100 тысяч рублей. На заводе осуществлено более двухсот его рационализаторских предложений. Только 14 предложений, внесенных им в этом году, дали экономию на 84 тысячи рублей.
Я познакомился с Виталием Куприяповпчем Семинским и записал его откровенный рассказ.
Есть люди, которые сосредоточенно, со всей страстью и нежностью души самозабвенно любят свою профессию, свое дело и подымаются до таких высот тончайших вдохновенных знаний, что, слушая их, невольно начинаешь думать, что их профессия это и есть самая увлекательная на свете.
Передовые советские люди, отдавая себя целиком своему делу, видят постоянно и зорко в нем часть того великого дела, которое вершит в своем историческом творчестве наша партия, весь советский народ. Так смотрит на свой труд и коммунист Семинский.
1948 г.
КОРАБЛЬ
В Ленинграде на судостроительном заводе мне привелось присутствовать при спуске нового товаро–пассажирского корабля на воду.
Стоящий на стапелях, как на постаменте, стремительно вытянутый наподобие стального гигантского лезвия, гордо вознесенный ввысь, корабль напоминал собой изваяние, полное жизненной силы, торжества, ликования.
Балтийское небо, холодное и глубокое, бесшумно текло навстречу кораблю, и казалось, он уже совершает свое плавание.
В изящном узком корпусе корабля размещалось столько машин, что их хватило бы для полного оборудования большого завода. Мощность его механизмов равнялась мощности крупнейшей электростанции, питающей током сотни предприятий. Здесь была сосредоточена многообразная, самая совершенная и высокая техппка. Почти не было такой отрасли промышленности нашей страны, которая не участвовала бы в создании корабля. Он как бы воплощал в себе индустриальную душу нашей Родины. Сколько законченной, могущественной красоты было заключено в его великолепных очертаниях!
Этот корабль, стоявший пока на суше, выглядел как выразительный и правдивый памятник великому городу Ленина, как правдивое его олицетворение, как яркое выражение его творческой трудовой устремленности, героизма, духовной красоты.
Да, это был живой символ города. Это стальное здание — стальной дворец гармонически сливался со всем архитектурным ансамблем красивейшего города в мире.
Отсюда, со стапелей, открывался вид на город. Широко и свободно были раскинуты его каменные плечи, гордо поднятые вершины, омытые ветром, небо просторно вливалось в широкие, ровные, как палубы, проспекты. И думалось, что город этот не неподвижно стоит на земле, а как гигантский корабль плывет в океане. Он был весь словно легендарный крейсер «Аврора», провозгласивший миру начало новой эры человечества. Его нельзя не любить — этот город — величайшее творение русского народа. Совершенна, строга, мужественна его красота. Он весь — гигантская сокровищница великого искусства.
Великими именами, великими подвигами одухотворены твердыни города Ленина.
Творческая мощь, энергия бесконечного созидания, преображающая сила заключены в его могучем поясе заводов, осененных бессмертной славой. Заводы–герои, люди–герои. Это опи построили этот корабль, в котором с такой силой воплотилась мужественная душа героического города.
И когда корабль медленно и плавно под звуки гимна стал сходить со стапелей на воду, на мгновение показалось, что это город начал свое чудесное плавание. Да ведь это правда: стальная частица Ленинграда теперь будет бороздить воды океанов и морей, и имени этого корабля, его пламенному флагу будут с благоговением и любовью рукоплескать миллионы людей. И корабли других стран — одни, как братья, другие — хотят они этого или не хотят, — а будут салютовать ему, и, может, не из вежливости, а из разумной почтительности, но будут.
Можно было б рассказать много интересного о том, как строился этот корабль, который будет возить драгоценные грузы и пассажиров по морям и океанам, омывающим землю нашей страны, о людях, созидавших его, вложивших в него свою душу, одухотворивших его, об удивительных подвигах этих людей, об их самоотверженном и трудовом героизме.
Но вот простой рассказ человека, пе совершившего, по его свидетельству, ничего особенного, а просто честно работавшего, как и все. Этот рассказ дословно записан нами со слов клепальщика Георгия Полякова.
— Когда комсомол взял шефство над морским флотом, мне не повезло. Меня не взяли на флот по здоровью. Тогда я поступил на завод клепальщиком, чтобы строить корабли для других. В это время на завод из Америки приехал брат одного нашего рабочего — тоже клепальщик. Он работал в Детройте, но, видно, жилось ему там неважно. Он привез с собой заграничный инструмент и хвастался, что научит нас работать по–американски. Я организовал комсомольскую бригаду ДИП [2] и вступил в соревнование. Первый раз я не смог его обогнать и был этим очень огорчен. Но когда начали принимать нашу работу, заполнив отсеки, которые мы клепали, водой, сорок шесть заклепок «американца» пустили слезу — это был брак. А у меня ни одна заклепка не слезилась. С тех пор мы стали называть слезливые заклепки «американскими глазками». Когда начали строить мощный ледокол, я предложил новый, двусторонний метод клепки. От этого увеличилась производительность втрое. Во время сбор–ки внутреннего набора одного корабля детали его так тесно были расположены друг к другу, что пневматический молоток между ними не проходил. Я отрезал ручку у своего молотка и приварил ее сбоку. Молоток стал короче, и я клепал там, где раньше невозможно было клепать механическим способом. Меня вызвали в Москву. Я сделал доклад в Доме инженеров и техников о своем укороченном молотке, о методах работы с ним. Завод «Пневматик» выпустил по моим чертежам серию таких молотков.
Я решил учиться, чтобы стать инженером. Началась война. Когда враг стал подходить к нашему городу, вместе со своей бригадой я собирал и устанавливал на оборонительных рубежах броневые щиты и колпаки для дотов. Во время отхода частей мы разбирали и эвакуировали броню на новые рубежи. Все это делали под огнем. Зиму я работал по ремонту поврежденных кораблей. Завод бомбили и обстреливали. Работая, я накрывался брезентом, маскируя огонь горна. Пробоины поврежденных кораблей были часто залиты слоем цемента в метр толщиной. Цемент служил им пластырем, но если бы вы знали, как тяжело было вырубать этот цемент, чтобы потом наложить на корпус стальную заплату! Я выезжал со своей бригадой на корабли; чинили их во время боевых действий. Бывало, возвращались обратно не все. У одного корабля был разрушен начисто нос. Мы стали делать новый. По военному времени нам дали срок только семь месяцев, мы закончили за два с половиной. Разорвало пополам другой корабль, одна половина его затонула. Мы сделали эту половину заново и соединили ее с оставшейся на плаву, но продолжавшей вести огонь по немцам все месяцы, пока мы строили недостающую половину.
Нам приходилось работать больше вручную и на воздухе, и если б не горны, возле которых мы грелись, было бы совсем трудно. Отмороженные руки теряли чувствительность, и, когда их отогреваешь, нужно внимательно следить, чтобы не обжечь. Самое интересное, что мы никак не могли установить для себя норму. Каждый раз условия работы были такие разные, — просто непонятно, на чем было основываться. Техника безопасности, как вы сами понимаете, отсутствовала. Потом транспортировка материала. Везут ребята на санях стальные листы, а по дороге два человека свалятся, и их приходится класть на сани; пока эти отлеживались, другие падали. Поэтому мы решили, в общем, придерживаться норм мирного времени, и никакие обстоятельства во внимание не принимать, как будто все нормально.