Молодые люди простились, угадывая взаимные симпатии.
Вернувшись в отделение, Вельчинский еще раз заметил отчужденный, почти презрительный взгляд Крымовой, ощутил на миг угрызения совести, но тут же с эгоизмом молодости оправдал себя: «Чувства порой бывают сильнее нас».
Однако все же счел необходимым сказать вслух:
— Я просто выполняю служебный долг, Вера Аркадьевна. Да-с…
Секретарша Гримилова отозвалась, глотая слезы:
— Если это — «служебный долг», то петух выполняет его лучше вас, Николай Николаевич!
Княжна тем временем миновала Скобелевскую улицу и, выйдя на Уфимскую[40], остановилась у нарядного дома с лепными толстенькими амурами на фронтоне.
Она стояла минуту-другую, размышляя, затем решительно поднялась на крыльцо и дважды повернула ручку звонка.
Дверь открыла горничная. Увидев бедно одетую девушку, спросила с неудовольствием:
— Вам кого, милая?
— Это дом купца Кривошеева, не так ли?
— Да.
— Я хотела бы видеть Веру Львовну Кривошееву.
— Вы знаете госпожу?
— Попросите ее, — не отвечая на вопрос, сказала Урусова.
— Одну минуту, — согласилась горничная. — Я тотчас вернусь.
Она ушла, не забыв однако закрыть дверь на английский замок. Он вскоре щелкнул снова, дверь распахнулась, и в проеме выросла фигура стройной, совсем молодой женщины, чем-то похожей на Урусову.
Хозяйка взглянула на незнакомую девушку — и в глазах купчихи отразилось недоумение.
— Вы хотели видеть Веру Львовну Кривошееву? Это я, — сказала она. — Входите, пожалуйста.
Хозяйка провела гостью в большую светлую комнату, застеленную ковром и, сверх того, шкурой медведя.
Предложив незнакомке раздеться и сесть за стол, накрытый зеленым чистеньким бархатом, Вера Львовна расположилась рядом и вопросительно взглянула на девушку.
— Меня зовут Юлия Борисовна Урусова, — сообщила гостья. — Ваш старший брат, насколько я знаю, поддерживал в свое время деловые отношения с моим отцом Борисом Ивановичем Урусовым.
— Борис Иванович? Князь?
— Да.
— Я кое-что слышала об этом, но так мало, что, боюсь, ничего не сохранила в памяти. Простите, княжна.
— За что же? Я не стала бы говорить о генеалогии, если бы не мой, понимаю, странный наряд.
— Продолжайте, прошу вас.
— Я только что из Совдепии. Отец и мать погибли от пуль анархистов. Я не смогла сразу вырваться сюда: война, бродяжничество. К тому же — угодила в госпиталь. Воспаление легких. Три дня назад перешла линию фронта и лишь сегодня попала в Челябинск.
Гостья несколько секунд молчала, и хозяйка не торопила ее.
— К сожалению, не могу подтвердить слова документами. Все, что у меня было, оставила в штабе Западной армии. Я постараюсь там устроиться на работу.
На лице Веры Львовны вспыхнул румянец смущения.
— Ну, что вы, госпожа Урусова! Какие документы? В трудное время русские обязаны помогать и верить друг другу.
— Я не прошу помощи, — пожала плечами княжна. — Я всего лишь объясняю свое появление у вас в этом странном виде.
Помолчав, уточнила:
— Я переходила фронт в тряпках, какие вы видите на мне, не только потому, что моя одежда пропала неведомо куда, но и оттого, что так легче пройти.
— Ах, полноте, княжна! Мне совсем не нужны объяснения! «Тут э бьэн, ки фини́ бьэн…»[41] Оставайтесь у меня, почту за честь. А платье мы вам найдем немедля, голубушка!
Вера Львовна повела тотчас Юлию Борисовну в соседнюю комнату, где тесно стояли два шифоньера, открыла их один за другим и стала показывать наряды, раскладывая на диване и вопросительно поглядывая на гостью. Чувствовалось, что Кривошеева, как всякая женщина, отдает немалую дань гардеробу, что она довольна им и готова поделиться с княжной.
Урусова смутилась.
— Помилуйте, зачем столько?
— Ну, что вы, что вы! — все приговаривала Вера Львовна и вынимала новые платья, а потом и нижнее белье из ящиков.
Княжна вспыхнула.
Поняв это по-своему, хозяйка обняла гостью, сказала добродушно:
— Да вы не смущайтесь, право, это совершенно новые комбинации, и лифчики, и все прочее. Куплено по случаю и, знаете ли, совсем недорого.
Она еще раз взглянула на девушку, и улыбка осветила ее лицо.
— Платья вам совершенно по фигуре, вот увидите! А жить станете во флигеле, во дворе. Вам будет очень, очень удобно…
Немного поколебавшись, спросила:
— Во флигеле одну комнату занимают старик и молодой человек, вас это не смутит?