Страх холодил белых с первых часов мятежа и захвата власти. Уже в конце восемнадцатого года революция, ушедшая в подполье, нанесла неприятелю удар, озлобивший и ошеломивший его.
Близилась годовщина Октябрьской революции, и красное рабочее подполье решило ознаменовать этот самый первый юбилей массовой забастовкой.
Конечно же, пролетарии отменно знали, что такое белый террор, свист шашек и голодные слезы детства, и все-таки на ужас врагу и во славу своего содружества — возникла идея протеста — этого подвига гордых и неимущих в кольце штыков.
О забастовке подумали загодя. Почти за две недели до праздника на прочной явке — это была квартира сапожника Игнатия Джазговского на углу Казарменной и Степной[55] — собрался подпольный горком партии. Его вела Софья Авсеевна Кривая, провизор одной из челябинских аптек, девушка без страха и упрека.
Заседание охраняли боевики, оцепившие дом и важные ближние подступы к нему.
Кривая и Осип Хотеенков выдвинули и обосновали замысел этой, прежде всего политической, стачки.
— Будет тяжко и, может, прольется кровь, — говорила Софья, — но партия не станет терпеть белую злобу. Нам не простят безделья. Я настаиваю на забастовке.
— Софья права, — похрустел пальцами тяжело больной Хотеенков. — Измываться безнаказанно над нами нельзя. Это они должны шкурой своей ощутить. В Челябе и Копях состоятся забастовки.
Хотеенкова слушали с напряженным вниманием. Осип жил здесь, прямо на явке Джазговского, а это, разумеется, значило, что ему безоговорочно доверяют.
Сын крестьянина-батрака, он с детства малярничал, носил солдатскую шинель, которой согревался и теперь, выполняя самые рискованные задания подполья. Именно Хотеенков набрал и отпечатал первую листовку в подпольной типографии Центра[56].
В тот же день Кривая отправилась на угольные копи и в конспиративной квартире Ивана Рожинцева встретилась с Федором Царегородцевым. Подпольщица передала Федору решение Центра: шахтер отвечает за организацию забастовки в Копейске. Седьмого ноября над городом должен взметнуться красный флаг.
Федор сказал: «Сделаем», и Софья тотчас вернулась в Челябинск.
Штабы подполья готовились к стачке.
Старались учесть даже мелочь, ибо в таком деле иная мелочь стоит головы.
Главные надежды подпольный горком возлагал на коммунистов железной дороги. Здесь, на станции, тайными десятками революционеров руководил Александр Николаевич Зыков и его товарищ по военной службе столяр депо Яков Михайлович Рослов. Оба подпольщика в эти дни занимались ремонтом пассажирского вагона первого класса, и именно им пришла в голову мысль, как обезопасить сбор вожаков забастовки. Об этом плане они сообщили мастеру столярного цеха Ивану Деревянину и заручились его поддержкой.
В два часа дня четвертого ноября 1918 года в вагон вошли восемнадцать человек — делегаты всех служб узла. Деревянин тотчас распорядился поднять вагон на домкраты и выкатить из-под него тележки.
Несмотря на то, что теперь никто посторонний не мог попасть в вагон, в столярке сейчас же появились слесари Белобородое, Золотарев, Заболотников и другие, — охрана штаба. Пока они шумели и гремели, «работая» под вагоном, Александр Зыков открыл заседание. Он сообщил боевикам о решении горкома. Все поддержали резолюцию; тут же согласовали план.
Подполью поручалось три дня до забастовки вести неустанную агитацию и поддержать волю колеблющихся. Составили текст листовки для тайной типографии и обязали печатника трудиться день и ночь, но исполнить свой долг к рассвету седьмого ноября.
И вот он наступил этот торжественно-тревожный красный день, час трудного торжества рабочих революционной Челябы.
На всем огромном узле не нашлось ни одного человека, предавшего свой класс. Как только отзвучали митинги, люди кинулись к табельным доскам, сняли марки и разошлись.
Теперь уже трудно упомнить, по какой причине замешкалась кузница, и тогда ее мастер Михаил Горенко сказал сухо:
— Как все — так и вы. Чтоб тотчас — никого.
Через четверть часа узел замер. Утихли паровозы и молоты, напильники и рубанки, станки, литейка, трансмиссии.
Контрразведка, власти города, начальство уезда онемели от потрясения. По городу уже чуть не полгода плыл ужас бессудных казней, арестов и мучений, и враг думал, что запугал эту черномазую братию у паровозных топок и в глубине угольных шахт. И вот на поверку выходит, что ничего они, все белые вместе, не могут поделать с бунтовщиками.
Первым одолел шок начальник вагонного депо. Он сам бросился в котельную, и над пристанционными Мухоморовкой и Порт-Артуром, над утренней тьмой города завыл требовательный тревожный гудок.
56
Весной 1919 года подпольный горком партии решил: Осип Хотеенков, сжигаемый туберкулезом, должен выехать для лечения в Москву. Подпольщик отправился в Златоуст, и здесь его след потерялся. Есть основания полагать, что белая контрразведка перехватила в пути и казнила этого опытнейшего революционера, участника Всероссийских съездов Советов, члена многих партийных комитетов.