Сейчас, благодаря антибиотикам, скарлатина лечится относительно легко, а вот в XIX веке она протекала намного тяжелее, давала осложнения и порой уносила жизни. Узнав о болезни сына, родители всполошились, писали ему, спрашивая, не надо ли чего, а Никоша просил прислать лакомство – «сушеных вишен без косточек» – и, конечно, денег. Деньгам Гоголь счету не знал. Его крепостной слуга жаловался господам, что все присылаемые средства мальчик то спускает на лакомства, то раздает нищим.
Очень скоро Никоша перестал уважать и бояться Зельднера и даже мог над ним подшутить, причем довольно зло. Любящие родители, забирая сына на каникулы, присылали за ним коляску. Конечно, места в той коляске хватало на несколько человек, и Никоша всегда подвозил своих друзей. Зельднер тоже считал, что имеет право ехать вместе с ним, он буквально навязывался ехать с Гоголем.
Данилевский вспоминал: «Зельднер еще сохранял тогда для нас авторитет: его присутствие нас очень стесняло. К тому же с ним было несчастье: каждый раз, когда он пускался в дорогу, с ним случалось расстройство желудка, да и в деревне жить с ним было не очень приятно. Он ехал к нам обоим, но обоим не хотелось его брать. Когда условились с ним ехать, то он пошел с нами на черный двор, где была коляска, и хотел непременно доказать, что можно ехать впятером. Наружность его была забавная, ноги циркулем. Наконец все было готово к отъезду. Накануне жена Зельднера, Марья Николаевна, напекла нам на дорогу пирожков, и на другой день, чем свет, мы должны были тронуться в путь. Но мы составили заговор – уехать раньше… Зельднер потом нас искал и ни за что не хотел поверить, что мы уехали. «А, мерзкая мальчишка!» – говорил он».
И это был не единственный случай, когда юный Гоголь вышучивал немца-преподавателя. У Зельднера была манера, надзирая за тем, как занимаются ученики, делать гигантские шаги. Он чуть ли не метался по классной комнате, и ничто не могло ускользнуть от его пристального взора. Кто-то, возможно, сам Гоголь, сочинил на Зельднера следующее четверостишие:
«Идем, Зельднер впереди; вдруг задние пары запоют эти стихи; – шагнет он, и уже здесь», – вспоминал один из одноклассников писателя.
«Хто шмела петь, што пела?» – гневался Зельднер, но ответом ему было молчание. Зато принимались петь другие, дальние от него парты. Приходилось бедняге-немцу метаться по классу. «Потешаемся, пока Зельднер шагать перестанет, идет уже молча и только оглядывается и грозит пальцем. Иной раз не выдержим и грохнем со смехом. Сходило хорошо. Такая потеха доставляла Гоголю и нам большое удовольствие и поумерила гигантские шаги Зельднера».
Непримерное поведение
Нельзя однозначно сказать, был ли маленький Гоголь добрым или злым мальчиком, глупым или умным. Учился Гоголь очень неровно и часто ленился. Поначалу его определили в группу слабейших учеников. Он держал экзамен, но тот не поправил дело. Директор гимназии Орлай даже жаловался на него Яновским: «Жаль, что ваш сын иногда ленится, но когда принимается за дело, то и с другими может поравняться, что и доказывают его отличные способности». Случалось ему получать и «единицы» за поведение – за неопрятность, шутовство, упрямство и неповиновение… А вообще учение пансионер Яновский не любил и называл его «жестокой пыткой».
В одном из писем родителям юный Гоголь рассуждает: «Одна счастливая минута может вознаградить за годы скорбей». Какими же такими «скорбями» изобиловали ученические годы будущего писателя?
В классных журналах сохранились отметки о том, что Гоголь-Яновский получал наказания за «шалость, драку, грубость, неопрятность и непослушание», за некое «дурное поведение». Мальчик стоял в углу «за дурные слова». За леность он оставался без обеда. Неоднократно «за упрямство и леность особенно» его оставляли без чая и даже сажали на хлеб и воду, а еще за то, «что он занимался во время класса священника с игрушками».
Впоследствии уже немолодой и умудренный опытом писатель в письме к Жуковскому признавался, что «бывши в школе, чувствовал… временами расположение к шутливости и надоедал товарищам неуместными шутками. Но это были временные припадки; вообще же я был характера скорей меланхолического и склонного к размышлению».
Одноклассники вспоминали, что Гоголь был «натурой противоречий». «Все, что казалось людям изящным, приличным, ему, напротив, представлялось безобразным, гривуазным[11]. В обиходе своем он не любил симметрии, расставлял в комнате мебель не так, как у всех, например по стенам, у столов, а в углах и посредине комнаты; столы же ставил у печки и у кровати, точно в лазарете. Ходил он по улицам или по аллеям сада обыкновенно левой стороной, постоянно сталкиваясь с прохожими. Ему посылали вслед: «Невежа!» Но Гоголь обыкновенно этого не слышал и всякие оскорбления для себя считал недосягаемыми, говоря: «Грязное к чистому не пристанет. Вот если бы я вас мазнул чем-нибудь, ну, тогда было бы, пожалуй, чувствительно». Прогуливаясь как-то по аллеям лицейского сада левой стороной, Гоголь толкнул плечом одного из воспитанников, за что тот сказал ему: «Дурак!» – «Ну, ты умный, – ответил Гоголь, – и оба мы соврали». Вообще он, бывая в обществе, ходил с опущенной головой и ни на кого не глядел. Это придавало ему вид человека, глубоко занятого чем-нибудь, или сурового субъекта, пренебрегавшего всеми людьми. Но в общем он вовсе не был зол. Так, он никогда не мог пройти мимо нищего, чтобы не подать ему, что мог, и всегда говорил ему: «Извините», если нечего было вложить тому в руку», – вспоминал Любич-Романович.
10
Гицель – (