«Художественная обрисовка характера, – писал Белинский по поводу героев «Ревизора», – в том и состоит, что если он дан вам поэтом в известный момент своей жизни, вы уже сами можете рассказать всю его жизнь и до и после этого момента».[249] Это замечательное умение в сжатой драматической форме исчерпывающе раскрыть характер, показать всю жизнь персонажа достигается Гоголем посредством необычайно точной и яркой лепки образа. Говоря о том, что в сцене спора Анны Андреевны и Марьи Антоновны о туалете «резкими чертами» обрисовываются их характеры, Белинский замечает, «… в этой коротенькой, как бы слегка и небрежно наброшенной сцене, вы видите прошедшее, настоящее и будущее, всю историю двух женщин, а между тем она вся состоит из спора о платье…».[250]
Гоголь нигде сразу, «в лоб», не разоблачает своих героев, не дает их уже «готовыми», ясными для зрителя. Если мы уже из первой же сцены узнаем, что у городничего «рыльце в пушку», что он «не любит пропускать того, что плывет в руки», то в дальнейшем развитии действия фигура городничего все время усложняется, он предстает перед зрителем во все новых и новых аспектах: алчного и жестокого хищника (сцена с купцами), честолюбца и карьериста (мечты его в 5-м акте, после «помолвки» Хлестакова), циника и ловкого бюрократа (в разговорах с чиновниками) и т. д.
Драматург правдиво представил психологию, внутренний мир своих героев. Именно поэтому следует решительно отказаться от нередко высказывавшегося мнения о том, что Гоголь создавал статичные сатирические «маски», гиперболически преувеличенные «типы», выражавшие лишь какую-либо одну черту характера. Белинский, отдавая должное гению Мольера, который «верно схватил многие черты своего времени», все же противопоставил театру Мольера драматургию Гоголя как драматургию характеров. У Мольера в «Тартюфе», по словам Белинского, «все лица присочинены для главного», тогда как в «Ревизоре» – «каждое лицо… способствуя развитию главной идеи, в то же время есть и само себе цель, живет своею особною жизнию»,[251] является характером. Гоголь в этом отношении выступает прямым продолжателем драматургических принципов Грибоедова и Пушкина, в произведениях которых характеры раскрывались во всей своей жизненной реальности, сохраняя в то же время свою типичность. Раскрывая типическое не как выпячивание отдельных черт, а в жизненно правдивых характерах, Гоголь смог создать широко обобщенные типические образы, сохраняющие всю полноту индивидуального характера. Его городничий не просто плут и деспот: в нем показан сложный, хотя и грубый характер, разнообразная гамма чувств и переживаний.
Комизм пьесы для Гоголя не столько в смешных ситуациях, сколько в том, что действующие лица сами не замечают комизма положений, в которые они попадают. Ирония и юмор у Гоголя служат основной цели – разоблачению враждебной человеку действительности, являются средством сатирического развенчивания лицемерия и показного благополучия господствующих классов.
Примером такого «саморазоблачения» действующих лиц может служить объяснение городничего с Хлестаковым в трактире, когда каждый из них объят страхом и поэтому не замечает страха своего собеседника и понимает его слова как нарочитую хитрость. Хлестаков перепуган предложением городничего переехать на другую квартиру, воображая, что городничий хочет отвезти его в тюрьму, и пытается напустить на себя важность, внушенную отчаянным страхом, тогда как городничий, решив, что «ревизор» разгневан злоупотреблениями, стремится изо всех сил задобрить его, даже признаваясь в отдельных своих «грешках», рассчитывая этой «откровенностью» увильнуть от признания в более крупных преступлениях.
«Хлестаков. Нет, я не хочу! Вот еще! мне какое дело? Оттого, что у вас жена и дети, я должен идти в тюрьму, вот прекрасно! Нет, благодарю покорно, не хочу.
Городничий (дрожа). По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои: это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься».