– Ясно. А сможешь указать нам, где их найти?
– Узнаю для тебя, княже.
– А как имя-то твое истинное?
– Имя моё – Никитка-Юродивый, княже. Нет более сына того боярского, коим я некогда числился. И вот что ещё. Ведомо мне, что приказал Святейший по твоей просьбе монастырям собирать излишки зерна в хранилища. Вот только не все они будут за бесплатно голодных кормить, когда лето тяжелое будет. Пристыдить их надо. Сходи к святителю Иринарху, что в Борисоглебском монастыре в холодной келейке живет и вериги на себе носит. Скажешь ему, что тебя Никитка прислал, и он тебя примет. А его все монахи слушают. И он подскажет, что тебе ещё сробить надобно.
– Добро, Никитко. Спаси тебя Господи!
– А теперь ступай. Не потребно мне ныне сие, – сказал он поспешно, когда я запустил руку в кошель, где у меня лежали серебряные «чешуйки». – Потом дашь, когда я опять на Пожаре сидеть буду.
Мы расцеловались, и я пошел обратно во дворец.
8. Прощайте, гости дорогие!
К моему вящему удивлению, отец Иероним, взяв с собой немалых размеров сверток, отправился со мной на всенощную и отстоял ее вместе со всеми, разве что крестился наоборот – слева направо. А после нас пригласили к Иову. Святейший принял гостя радушно и собственными руками налил нам всем иван-чая. Иероним поблагодарил его и с поклоном передал ему пакет, оказавшийся иконой Богоматери в позолоченном окладе с драгоценными камнями.
– Благодарю тебя, отец Иероним, – ласково сказал Патриарх. – Ведь Ченстоховская икона Божьей Матери почитается православными наравне с католиками, а список весьма искусно исполнен.
– И даже оклад – точная копия того, что на самой святой иконе, – еще раз поклонился Иероним. – А дар сей говорит о том, что разногласия между Святой Католической Церковью и Церковью Православной не так уж и велики. И что преодоление их угодно Господу.
– Именно так, – кротко ответил Иов, и началась дискуссия по поводу наших разногласий. Должен сказать, что велась она весьма корректно и благожелательно, хотя решения предлагались диаметрально противоположные – Иероним предлагал Русской церкви принять Унию, а Иов настаивал на возвращении Римского епископа на его законное место первого среди равных в сонме церквей, и что первым шагом могла бы быть отмена Унии.
Конечно, ни о чем они не договорились, но Иов, прощаясь с Иеронимом, выразил надежду, что дискуссия продлится, ибо «не любо Господу, чтобы его Церковь не была едина». На что Иероним согласился с ним и добавил, что церквям надо держаться вместе и в противостоянии новых ересей, таких, как «лютерианская», «кальвинова» и «цвинглиева», а также англиканская[28].
Когда мы шли обратно во дворец, Иероним мечтательно глядел куда-то в пространство, а потом сказал мне весьма тихим голосом:
– Воистину святой человек ваш Патриарх. Особенно в сравнении… – и тут он замолчал, сообразив, что подобное откровение в адрес не только не члена ордена, но и приверженца другой конфессии, для иезуита недопустимо. Я ничего не сказал, сообразив, что так будет лучше.
На следующее утро Сапега удивил нас тем, что у него, как оказалось, были с собой два экземпляра договора, скрепленных подписью Сигизмунда, где содержались все оговоренные пункты соглашения, и лишь сумму выкупа вписали туда вручную. Вообще-то у меня возникло впечатление, что у них было заготовлено несколько вариантов – в зависимости от результата переговоров. Но компенсацию Борис милостиво принял и перед обедом милостиво подписал оба экземпляра, оставив, как и положено, себе один, а другой отдав полякам.
Потом отец Иероним с Любомирским ездили в Измайлово за пленными и заключенными. И вот, наконец, наши гости отчалили. Душевным прощание у меня получилось лишь с иезуитом, которому передали от Патриарха список Владимирской Богоматери. Иероним поклонился монаху, который принёс ему подарок, взял его с огромной осторожностью, встал на колени, и поцеловал икону, затем бережно положил его в расшитую золотом сумку – вероятно, в ней был привезён список, подаренный патриарху. Затем он поклонился Борису, расцеловался при всех со мной, и пошёл в свою карету, причём, как мне показалось, глаза у него блестели. Я же про себя подумал, что, пока в Речи Посполитой были такие монахи, то страна эта небезнадёжна.
Другие же вели себя по-иному. Как только они вышли от Бориса, лицо Сапеги из угодливо-услужливого вновь стало брезгливым, Казановского подленьким, с плохо скрываемым выражением некого триумфа, и лишь Любомирский выглядел виновато и попрощался со мной подчёркнуто сердечно. Наверное, он знал о тайной миссии Казановского, но ее не одобрял, и, вспоминая Чернигов, я не мог держать на него зла.
28
Лютер – основоположник протестантизма, Кальвин и Цвингли – теологи, создавшие ещё более строгие протестантские течения, а англиканская церковь была создана для того, чтобы дать возможность английскому королю Генриху VIII взять себе новую жену..