Серёжа что-то почувствовал, попытался поправить: примиряющий смех, «да ладно вам, пойдёмте лучше в баню». Но я уже ничего не слышала: ни как Сергей позвал, ни как ответила «да что-то не хочется». Ни в какую баню я, конечно, идти не собиралась. Ведь баня – это раздеться перед Еленой Александровной, а значит, предъявить новые доказательства своего хорошего аппетита.
«Ну, мы надолго, к шести вернёмся», – сказал Серёжа.
Я кивнула и только буднично, без капли грусти подумала: «Надо же, а ведь почти полтора месяца продержалась».
Я некоторое время следила за ними с веранды – Сергей шёл в свойственную ему ленивую развалочку, с сигаретой и банкой пива, увеличенная старой шубой Елена Александровна догоняла его почти вприпрыжку. Как только их спины скрыл поворот на сарай, я рванула в дом. Там заперлась на два замка и взяла курс на «Саратов».
«Саратов» был как живой – он то гудел, то отбивал дробь, а когда уставал, отряхивался, словно пёс. А ведь едва доставал до груди – так что, если надо чего с нижних полок достать, садись на корточки. Но на нижних полках неинтересное: огурцы, помидоры, морковь – я догадывалась. Я резко дёрнула на себя дверь: качнулся в эмалированном поддоне студень, в лицо ударил холодный проду́ктовый дух.
Господи, помоги.
Начала с борща, хоть он уже и успел подзаболотиться. Греть времени не было, решила пить прямо так, из кастрюли. Затем колбаса – откусила прямо от палки, потом отрежу. Банка солёных огурцов – мутно-серые и горчат, у мамы лучше были. Ещё три картофелины, хлеб, хлеб, хлеб, оливье с этим сраным яблоком, ещё хлеб, до горбушки, маковый торт. Кидала как в топку, не жуя особо и не чувствуя вкуса, лишь бы исчезли они все: личико, платье, Елена Александровна, Серёжа, мать, чёртов этот Хэллоуин, а вместе с ним – офис и Татьяночка Борисовна.
Ну а дальше – автопилот.
Сорок «бёрпи»[12], синий блистер, красный флакон, торги с аннотацией, грозившей летальным исходом за передоз.
В ожидании мочегонного и слабительного эффекта я направилась в туалет. Там долго рассматривала в зеркале личико – огромное, одутловатое, словно чужое. Оно смотрело с трёх сторон сразу: центральной и двух створок по бокам.
Два пальца в рот.
Всё, что не успело уйти вниз от желудка, отправилось в обратный путь. Первый куплет, второй, третий.
Пока из меня выходили все последствия первого за полтора месяца срыва – личико таяло, и мне становилось хорошо. Я легла на холодный кафель и грустно срифмовала: кафель – фалафель. Хотелось замуж, сдохнуть, чтобы кто-то обнял. Завтра – 1-е число и худший на свете день – воскресенье. А с ним – новый зарок не жрать, не блевать, покупать авокадо и ходить на силовые через день.
Я знала, что никакая из этих инициатив не продержится дольше недели – до следующей ровной даты, ровного нахождения Луны в пятом доме, до следующего обещания, которое обязательно когда-нибудь, но никогда не сейчас.
Потом, посмотрев на часы, я, наконец, поднялась и убрала сотворённое свинство. Сделала чище, чем раньше, и видно было, что чисто здесь не делали очень давно. Заодно вымыла зеркало, пол, вкрутила давно выдохшуюся лампочку. До скрипа умылась с мылом, рассмотрела себя в зеркале и даже обнаружила намёк на скос скул. Довольная собой, я перезастегнула ремень – на пару дырок влево от разношенной, привычной.
Вернувшаяся из бани Елена Санна не заметила ни уборки, ни оскудевшего содержимого холодильника.
Да и вообще никто ничего не заметил.
Впрочем, как и всегда.
RE: моя рецензия
Прочитала «Авиатора». Хорошо написано: просто, но не примитивно, философски. Читала и подспудно думала, как же это жизнеописание закончится? Ясно, что Иннокентий не выживет, но как его история будет завершаться? Растягивала чтение, тем самым замедляла приближение окончания книги и жизни Иннокентия. Предложенный автором вариант его гибели поразил. Это было неожиданно и (для меня) нелогично. Мне не нравится такой приём, когда автор в конце произведения «беспричинно убивает героя» или оставляет его в самолёте во время полёта. Всегда такое ощущение, что он сам не знает, как всё это закончить. Легче убить героя, или оставить его, летящим в самолёте, чем разбираться дальше в этой сложной, самим придуманной ситуации. Остаётся ощущение обманутости твоих ожиданий. Например, Сол Беллоу «Хендерсон – король дождя» (Нобелевская премия 1976 года). Читаешь о жизни Хендерсона в Африке, подспудная мысль, как он будет жить, возвратившись в Нью-Йорк, как сложится его судьба? Повествование обрывается во время его полёта в Нью-Йорк (возвращение домой). В душе та же неудовлетворённость и беспокойство за судьбу героя.