Я думаю об актёрском подвиге Бортич. На лицо – профессионализм, сила воли. Получилось ли фильмом донести посыл про принятие себя? И стоил ли этого тот самый, опасный для здоровья актёрский подвиг?
Слово «жирный». Я много размышляю о нём. А также о словах «толстый», «полный». Это не просто неделикатные слова. Это маркеры определенного стиля жизни. Подмеченные у человека пыльные ботинки или грязные волосы не делают его неряхой как таковым. А описание «толстый» нанизывает ещё десяток стереотипов: ленивый, безвольный, добрый, мягкохарактерный, уютный, «хорошего человека должно быть много».
Как-то раз я прочитала, что более половины участниц одного эксперимента, анализирующего РПП, предпочли бы закончить жизнь под колёсами грузовика, лишь бы не потолстеть. А две трети подтвердили, что лучше быть среднего ума или глупой, но только не толстой[15].
Полагаю, по этой же причине уже упомянутый выше Даня, сумевший взять себя в руки, перестать торчать, получить американскую «визу таланта», переехать с двумя котами в Нью-Йорк, подружиться с творческим бомондом в Сохо и даже взять автограф у Джареда Лето, не рассказывает ни о чём из этого в своих соцсетях, зато ежедневно выставляет фото в духе «до/после». В «до» слезший с наркотиков Даня растерял былую заостренность скул. В «после», очевидно, подсел на кое-что новенькое – кето-диету, благодаря (благодаря?) которой скинул 17 килограммов. На его проводах в аэропорту было невыносимо сложно его обнимать. Тело Дани больше не пахло смесью пота и «Comme des Garçons». Оно воняло ацетоном[16].
На внутренних допросах я часто спрашиваю себя: талант или худоба? Нобелевская премия или худоба? иметь столько денег, чтобы никогда не ходить на работу, или худоба? встретить любовь своей жизни или худоба? умереть или худоба?
Ответ всегда один и тот же, за исключением вопроса про смерть. Получается, единственное, чего я боюсь больше набора веса, – это конец жизни. Высоковатая ставка, не правда ли?
Как-то раз мы ездили с подружками в Рим. И кажется, ни одна из его достопримечательностей не имела шансов остаться в моих воспоминаниях. Те немногие вопросы, которые интересовали меня в этой поездке, были: куда и когда мы пойдём есть? Я внимательно вслушивалась в обсуждаемую девочками программу дня, переживая, а успеем ли мы поесть между музеем и шопингом, и всеми способами делала вид, что мне это интересно. А в обсуждении ресторанов – напротив – не принимала участия. Типа мне всё равно.
В их компании я ела мало. Это порождало шутку, что я как птичка. Мне нравилась эта шутка, и я продолжала цедить чёрный кофе. Они же не стеснялись заказывать по два-три блюда, давали друг другу попробовать, расстёгивали пуговицу на штанах. Но то, чем они поражали меня больше всего, – они не доедали, не доедали никогда. Я смотрела на оставшиеся в их тарелках куски пиццы, половины порции пасты, едва тронутые десерты, надкусанный хлеб и не могла взять в толк. Как? Как это возможно?
Я не выходила из номера, не выпив пяти таблеток шунозенида – чтобы с лица сошла отёчность и проявились скулы. Одним утром от количества принятых мочегонных моё давление упало так сильно, что я не могла стоять на ногах. Собственно, по этой причине мы и не встретились с папой римским. Единственное приобретённое моё знание из межрейсовой стыковки в Праге по пути в Италию заключалось в том, что Кафка сидел на растительной диете. А единственное воспоминание из пересадочного дня в Белграде ограничивается тем, что по завершении перформанса «Ночной переход» Марины Абрамович и Улая, последний похудел то ли на 10, то ли на 8 килограммов[17].
Я не носила короткие рукава, но носила макси. Я не ходила в бассейн, ссылаясь на месячные. Я сбегала с общих увеселений, чтобы зайти в ближайшую пиццерию и обжираться там тестом до потери сознания, а потом выблёвывать его в ближайшем туалете.
15
Статистика из книги Юлии Лапиной «Тело, еда, секс и тревога: Что беспокоит современную женщину. Исследование клинического психолога».