– Это? Ну, когда я в высотке на Баррикадной жил, помнишь? После днюхи чьей-то…
– Не днюхи, а Нового года. Вспомнила, да.
Я действительно вспомнила. Это были страшные январские праздники – скучные, тоскливые, невыносимо долгие, но всё равно, по итогу, пролетевшие как за пять минут. Я уничтожала оливье и шубу из «Караваевых» в страшных количествах и спасалась от желания выпилиться регулярными ночёвками у Дани.
Теперь спасаться было не с кем.
– А у тебя чего нового?
Я долго думала, что ответить, и написала:
– Полюбила засыпать и просыпаться не одна.
– Ути, какие мы стали нежные…
– Иди в жопу, Дань. Пока!
– Пока.
Я открыла наш с Ваней календарь чистоты: посмотреть, сколько дней обнулю сегодняшним срывом.
А потом – доставку еды.
Шоколадный пай, две пачки бекона, крабовый салат, «Наполеон».
Я почти нажала кнопку «Заказать», но потом вспомнила свою эмоциональную отповедь про рабский труд курьеров на последней Фединой вечеринке и закрыла приложение.
Засыпая, я отчётливо осознала, что снова, совсем, никому-никому не нужна.
В своих многочисленных умозрительных интервью Опре Уинфри или Катерине Гордеевой я особенно люблю момент, когда дерзко смотрю в камеру и говорю: «Вообще-то у меня нет друзей». Повисает пауза, камера отъезжает, переходит на лицо Опры (качает головой) или Гордеевой (широко раскрывает глаза). Они озабоченно расспрашивают меня, как так вышло, но я даю понять, что мне неинтересно концентрироваться на этой те-ме. Какой-нибудь ёмкой фразой типа: «Я не одинока. Я одиночка».
На самом деле последнее не в полной мере верно. Вокруг меня полно людей. Среди парней нашей компании я уважаемая личность – типа smart&sexy[31]. Подружки тоже имеются. Это всё – давняя институтская связь, прошедшая все положенные ей стадии: эйфория, любовь, созависимость, дружба командами – друг против друга, зависть, ненависть, сепарация, здоровые отношения на расстоянии вытянутой руки.
Когда пару лет назад все начали ходить к терапевту, остринка наших взаимодействий подвыдохлась. Началась игра по заранее утверждённым правилам – честная скучная игра. Больше не говорили непрошеной правды. Не соревновались в успехах. Не спорили до хриплых глоток. Не напивались вусмерть и не выясняли, кто кому прожёг сигаретой диван. Теперь просто извинялись и спрашивали, сколько нужно заплатить.
Многих печалило такое состояние дел. Мол, и куда делось лихое безумие юности? Куда-куда… У кого панкреатит, кто на антидепрессантах. Короче, пить нельзя, а алкоголь – известная социальная тросточка, вот без него и не клеится.
Мне расклад казался идеальным. Больше никакого FOMO[32] от вечеринок, на которые не пошла – чисто из принципа или чтобы все заметили твоё отсутствие.
Просто самих вечеринок уже нет и в помине.
Проблема к тому же была и в том, что с приходом взрослой жизни общие темы словно исчерпались сами собой. Федя, и спустя десять лет помешанный на Изис, совсем растерял умение говорить в первом лице единственного числа. Лера не могла найти сыну сначала нормальный садик, потом нормальную школу, потом нормального репетитора, вместе с тем параллельно пыталась устроить личную жизнь. Маша жила стартапом, бросив взгляд на экран телефона, шептала «заебали, не могу» и, кажется, могла целиком и полностью изъясняться словами типа: дамы, давайте засетапим встречку; мой тэйк в том, что надо форсить; мы пивотнули эту тему. Кроме прочего, Машка – завистливая и ревнивая. Глаз соколиный – особенно на новые кофточки, скинутые кило. Узнает про твой отпуск, проходу не даст: а это сколько стоит? а это? Нина – единственная не с журфака и случайно затесавшаяся среди нас девочка с эконома – зарабатывала столько денег, что было страшно спать, жить, просто существовать. Бизнес в России, девочки. Вам лучше такое не знать. У неё были кредиты с бесконечным количеством нулей и мешки под глазами. Красный «порш» и серые схемы. А ещё ослепительно-белоснежные, сделанные в Эл-Эй виниры, которыми она редко улыбалась, и две интонации голоса: одна для жизни, вторая – для деловых разговоров по телефону (на второй мне становилось страшно неловко). Нина любит вслух спросить: «А во сколько там нынче метро закрывается?» Однажды, будучи сильно подшофе, Нина призналась мне, что чувствует особый кайф в том, что она – единственная в компании, у кого всегда просят в долг. Ну, кроме Жени. Женю все легонько недолюбливали: неизменно приподнятое настроение, лаковая сумочка, квартиру в наследство оставил дед. У Жени идеальная жизнь и даже за пределами соцсетей. Муж, ремонт, корги, а всё равно – такой тип москвича, который определяет себя не через «люблю», а через «ненавижу» (общественный транспорт, МФЦ, пробки, угги, маленьких собак). Она чувствовала себя лишней и не любила, когда при ней рассказывают истории, частью которых никогда не являлась. Или – что хуже – пыталась подменить наши воспоминания и убедить всех, что «тогда» она тоже была с нами. Женя не работала в жизни ни дня, и в этой праздности проглядывало что-то грустное, никчёмное, но почему-то – только для меня. Алина вот Женю не жалеет, даже не стесняется ненавидеть Женю на полную мощь. Алина – агрессивная пиарщица и просто женщина-праздник. Что ни день, так рапортует в чате про вчерашний «оттяг». Она так и говорит до сих пор – немодное слово «оттяг», милая наша бумерша.
32
От