Лоренцо берет меня за руку и помогает подняться, поскольку я по-прежнему стою на коленях возле Джеки.
– Держи себя в руках, Джеко, – говорю я ей. – Обещаешь?
Она молча кивает.
– А я постараюсь сделать все, что в моих силах.
«Все, что мне давно уже следовало сделать!» – сердито думаю я, следом за Морганом выбираясь из этой темницы в жужжащий улей лаборатории.
Глава шестьдесят седьмая
В лаборатории есть телевизор с плоским экраном размером с футбольное поле. Разумный размерчик, полагаю, для тех мужчин, кто такие вещи любит и покупает, а потом большую часть своего уик-энда проводит, глядя на экран, где другие мужчины пинают кусок свиньи[50] по полю с «астротерфом».
Экран такой огромный, что, когда на нем появляется преподобный Карл, одетый, как всегда, в своем излюбленном похоронном стиле, не смотреть на него просто невозможно. Да еще и кто-то прибавил звук практически до оглушительного рева.
– Друзья мои, – говорит Карл, раскрывая объятия своим фирменным жестом, словно Христос-Спаситель из Рио-де-Жанейро, – новости у меня для вас, к сожалению, не слишком приятные.
– Ну еще бы! Это уж точно, – шепчу я Лоренцо, который снова поглощен своей стоихиометрией, язык которой столь же чужд мне, как и те слова, что доносятся с экрана телевизора.
– Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь. – Руки преподобного Карла плавно взмывают вверх и как бы прижимают воздух вокруг него к полу; гул в аудитории затихает. Трудно сказать, где именно он находится, но толпа, пожалуй, слишком велика для того зала Белого дома, где обычно проходят пресс-конференции. И к тому же Карл явно стоит на сцене. Может быть, это Центр Кеннеди? Или Арена Стейдж на юго-западе округа Колумбия? Уже больше года прошло с тех пор, как я в последний раз видела нечто, похожее на живое представление. Спектакли – те немногочисленные из них, которые пропускает цензура, – это либо семейные сопливые саги, изувеченные цензорами до неузнаваемости, либо нечто слишком дорогое для большинства из нас.
А Карл между тем продолжает зачитывать вслух куски из манифеста Истинных – строчку за строчкой, одно мудрое высказывание за другим. Главная тема настоящего выступления – страдание. Собственно, это одна из его любимых тем.
– Друзья, дорогие мои друзья, страдание в нашем земном мире – это неизбежная реальность. Порой мы призваны страдать во имя добрых деяний, но в данный момент вряд ли кто-то страдает сильнее, чем я. – Эффекта ради следует продолжительная пауза. Преподобный Карл любит преподносить собственные идеи не спеша – о страдании он говорит или о каких-то других вещах. – Сегодня у нас здесь объявилась заблудшая овца. – Камера наезжает, и на экране видно только его лицо, улыбающееся, но на щеках дорожки от слез; затем камера снова отъезжает, и видно, как он простирает правую руку и приглашающим жестом машет кому-то за кулисами: – А вот и наша овечка. Идите, идите сюда.
Из-за кулис справа появляется чья-то одинокая фигура. Не знаю уж, кого я ожидала увидеть. Скорее всего, пожалуй, Дэла. Или еще одну Джулию Кинг. Да кого угодно.
Но только не собственного сына.
Толпа на экране дружно ахает – если, конечно, там есть какая-то толпа; вполне возможно, что это просто монтаж, – но это «ах» заглушает взволнованное «ох», вырвавшееся из пятидесяти глоток тех, кто присутствует в лаборатории. Щурясь и моргая в слепящем свете прожекторов, Стивен, едва волоча ноги, бочком выходит в центр сцены; над ним с распростертыми руками возвышается преподобный Карл.
– Ему же всего семнадцать лет, – шепчу я Лоренцо. – Всего семнадцать!
Объяснять ничего не надо; Лоренцо не раз видел фотографии моих детей. Когда-то в давние времена этими фотографиями был заставлен буквально весь мой кабинет.
– Вот, пожалуйста, – говорит преподобный Карл, – этот юноша был пойман в таком месте, где ни одному мужчине или мальчику находиться не следует. – Он поворачивается к Стивену. – Разве это не так, сын мой?
Стивен пытается что-то сказать, затем просто кивает. Ярость кипит в каждой моей артерии, в каждой вене, и давление ее так велико, что у меня вырывается сдавленный стон.
Большую часть остальной речи Карла я пропускаю, потому что не способна слышать больше ничего, кроме стука собственного сердца, который оглушительным эхом отдается у меня в ушах. Впрочем, отдельным словам все же удается сквозь этот шум в ушах прорваться, и они свинцовыми чушками падают прямо мне в душу: «прелюбодей», «предатель», «достойный пример», «судебное разбирательство».
Затем преподобный Карл призывает аудиторию присоединиться к нему в молитве и, взяв Стивена за руку, склоняет голову. Камера в очередной раз наезжает, и на экране видны их сплетенные пальцы. Причем пальцы Карла обвивают всю кисть Стивена, точно грозные удавы-констрикторы, а пальцы Стивена выглядят вялыми и безжизненными – пять беспомощных единиц, из которых до последней капли выжата жизнь. На пять дюймов выше ладони моего сына виднеется широкая металлическая полоса, обвивающая его левое запястье.
50
Первые мячи для американского футбола делались в том числе и из свиного мочевого пузыря.