Стоящим здесь раскладным диваном мы не пользовались уже года полтора – со времен приезда нашего последнего гостя. А больше к нам никто и не приезжает. Зачем? Как-то раз мы попытались пригласить на обед наших старых друзей, с которыми я познакомилась, когда Стивен был еще в пеленках, но за столом все выдержали не больше часа: мужчины разговаривали друг с другом, а женщины молча смотрели в свои тарелки с лососиной. И в итоге все решили разойтись по домам.
Подтащив к себе подушку в дешевой вельветовой наволочке, я засовываю внутрь папку с красной буквой «Х», даже не пытаясь вытряхнуть оттуда крошки от крекеров, кусочки попкорна и случайно завалившиеся монетки.
То, что хранится в сером почтовом конверте, лоснящемся от бесчисленных прикосновений моих собственных рук, – результат той работы, которая, когда я сама буду к этому готова, заставит афазию Вернике повернуть вспять. Я думала о том, чтобы найти более подходящее и надежное место для хранения этих результатов, но пришла к выводу, что, учитывая количество скопившегося за год мусора между подушками дивана, на котором никто не спит, в этом нет особой необходимости.
Никто, даже Патрик, не знает, что мы, по сути дела, уже пересекли ту грань, которая отличает понятие «проект закрыт» от понятия «проект завершен»; хотя, по-моему, Лин и Лоренцо что-то такое подозревали.
За день до того, как Томас и его вооруженные электрошокерами люди в первый раз за мной явились, я как раз просматривала одну свою лекцию о речевых процессах и их связи с задней долей левого полушария головного мозга – с той его зоной, где встречаются височная и теменная доли, то есть с зоной Вернике. Темой лекции были речевые нарушения, связанные с повреждениями столь сложного узла в коре головного мозга, а потому большинство моих студентов записались на участие в этом семинаре, и в тот день аудитория была набита битком; пришли также мои коллеги и коллеги моих коллег, пришел наш декан, приехали исследователи из других городов, заинтригованные тем последним прорывом, который удалось осуществить нашей группе. Пока я выступала, Лин и Лоренцо сидели в заднем ряду.
Они, должно быть, заметили, как заблестели мои глаза, когда я, одно за другим меняя на экране изображения различных отделов головного мозга, подобралась наконец к заветной зоне. Собственно, изобретение сыворотки, которую мы намеревались использовать для борьбы с афазией Вернике, было плодом не только моих усилий. Да и положительного результата можно было бы добиться только с помощью «интерлейкина-1»[24], который давно уже применяется для снижения болевых ощущений при ревматоидном артрите; необходимо было также использование стволовых клеток младенцев, которые увеличили бы пластичность головного мозга пациента и способствовали бы более быстрому восстановлению его функций. Одним из моих вкладов – наших вкладов – в борьбу с афазией Вернике было определение той конкретной точки, где следовало вводить сыворотку в мозг, не опасаясь ее возможного пагубного воздействия на те зоны коры головного мозга, что расположены рядом с зоной Вернике.
Однако у нас в рукаве был припрятан и еще один, возможно самый главный, козырь. Прошлой весной как-то утром в среду, когда вишни в садах словно взорвались цветом, создавая чрезвычайно фотогеничный пейзаж для любителей фотографироваться, и Вашингтон, как и каждый год, начали заполнять толпы туристов, Лоренцо затащил меня к себе в кабинет.
Конечно же, сперва он меня поцеловал. Я и сейчас помню горьковатый вкус эспрессо у него на губах. Странно, как поцелуй способен даже горечь превратить в сладость.
Он целовал меня страстно и долго – так целуются любовники, особенно если поцелуи украдены или достались дорогой ценой, – но потом вдруг оторвался от меня и улыбнулся.
– Погоди, я еще не закончила работу, – сказала я.
Он смерил меня взглядом с головы до ног, от «вдовьей морщинки» у меня на лбу до черных лакированных туфелек, которые я недавно стала носить на работу вместо куда более удобных лоферов.
– Я тоже, – сказал он. – Но у меня есть для тебя один сюрприз.
Мне страшно нравились сюрпризы Лоренцо. Они мне и сейчас нравятся.