Нет. Джеки никогда бы не сломилась; никогда не стала бы работать на эту систему; никогда бы не продалась чиновникам в обмен на деньги, или на голос, или хотя бы на месяц относительной свободы. А вот Патрик наверняка так бы и поступил. Лоренцо же – никогда! Вот в чем основное различие между моим мужем и моим любовником.
И все-таки Лоренцо тоже сделал нечто подобное – в то самое мгновение, когда подписал контракт и согласился работать над проектом по избавлению от афазии.
Я уже сворачиваю на свою подъездную дорожку, когда до меня вдруг доходит, по какой причине Лоренцо так поступил: у него совсем иные тайные намерения, которые, как мне кажется, самым непосредственным образом связаны со мной.
Глава тридцать вторая
Я надеваю на лицо маску «жена и мать семейства» и вхожу в дом через заднюю дверь. Соня и близнецы играют в какую-то карточную игру на ковре в гостиной; Патрик на кухне режет овощи, поставив рядом с разделочной доской открытую бутылку пива. Так, думаю я, вряд ли это его первая за сегодняшний день бутылка.
– Привет, – говорю я, швыряя на боковой кухонный столик свою сумку – ее весьма тщательно осмотрели на пункте охраны перед тем, как я покинула здание лаборатории.
– Привет, детка. – Патрик кладет нож и обнимает меня. – Все прошло хорошо?
– Да, неплохо.
– И насколько неплохо?
– Извини, но за пределами лаборатории нам даже под угрозой пытки нельзя ни о чем рассказывать. – И это, возможно, даже больше соответствует истинному положению дел, чем кажется мне самой. – А где Стивен? Он же вот-вот пропустит свою дополнительную шестичасовую кормежку перед обедом.
Патрик подбородком указывает мне куда-то налево.
– Он в соседней комнате.
– Наверное, они опять что-то обсуждают. Он и Джулия, – неприязненно замечаю я. – Нет, тебе действительно необходимо как следует с ним поговорить. Что за дурацкая затея с ранним браком? Он же совсем мальчишка!
– Непременно поговорю. Ах да, я по фэйстайму общался с твоими родителями и сказал, что ты позвонишь им завтра, но твоя мама заявила, что непременно хочет поговорить с тобой сегодня.
– Я могу воспользоваться твоим ноутбуком?
– А твой где?
Мой в настоящее время на карантине у одного из компьютерных спецов По.
– Мой крепко заперт где-то в Вашингтоне в некоем здании, не имеющем названия, – говорю я. – Ты уверен, что тебе здесь моя помощь не требуется?
Патрик бросает мне посудное полотенце.
– Давай-ка лучше займись посудой. А всякие жалкие поварята-неумехи мне не требуются. – Мы оба смеемся, так здорово он подражает говору уличных поваров из южных штатов.
Ладно, так-то оно лучше.
Осуществив молниеносный налет на детей – причем настолько в стиле той старой девы, что преподает у них в первом классе, что Соня даже робко пытается произнести несколько слов в свое оправдание, – я иду в кабинет Патрика, который он оставил незапертым, и связываюсь с родителями. Сначала итальянский, как всегда, возвращается ко мне довольно медленно, но затем выравнивается, становится спокойно-певучим – не язык, а сплошные гласные и рифмующиеся слоги. Папа, как всегда, возмущен и не находит ни одного доброго слова ни в адрес американского президента, ни в адрес его увечного братца, да и о самой Америке он мнения весьма невысокого. Мама сегодня, наоборот, кажется мне на редкость тихой и покорной.
– Tutto bene, Mammi?[29] – спрашиваю я.
Она заверяет меня, что все прекрасно, просто в последнее время у нее часто болит голова.
– Тебе нужно бросить курить, – говорю я.
– Это же Италия, Джианна. Здесь все курят.
Что, в общем-то, правда. После футбольных матчей курение – второе национальное времяпрепровождение итальянцев, особенно на юге. И я решаю пока оставить эту тему и поговорить о чем-то более приятном. Какое-то время родители наперебой рассказывают мне о своих лимоновых и апельсиновых деревьях, об огороде, о том, какие сплетни ходят насчет синьора Марко, торговца рыбой, который наконец-то собирается жениться на синьоре Матильде, булочнице. Давно пора – им же, Марко и Матильде вместе, должно быть, лет сто семьдесят!
Как ножом по сердцу, когда мама спрашивает, приеду ли я погостить этим летом.
– Ты же не хочешь, чтобы я умерла в полном одиночестве, – говорит она.
– Никто не умирает, мамочка, тем более в полном одиночестве, – говорю я, но все же чувствую, как по позвоночнику пробегает холодная струйка страха. – Обещай, что непременно сходишь к доктору Микеле, хорошо?