Голос – единственная часть тела, неподвластная погребению. Можно похоронить голосовые связки, но голос, звуковые волны, – нет.
Фотографии – это следы тела, голос – его продолжение.
Казалось бы, кожа и волосы ближе к телу, они свои; можно сказать, они и есть тело. Но всё равно они говорят о человеке меньше, чем тело. Голос говорит за двоих.
А взгляд? А запах?
Бывает, что много времени спустя после смерти человека ловишь на себе его взгляд с фотографии. Так выплескивается «настоящее», пространство мгновения. Но этот взгляд быстро сдается образу по воле тела, в котором он укоренен, – тела, определенного во времени. Во всём, кроме взглядов, еще поражающих нас живостью, фотографии, как и их сюжеты, подчинены нашему времени. Что же касается запаха, то он обычно вбирает в себя множество элементов: это не только след человека. К запаху одежды примешиваются частички стирального порошка или духов. Когда он дает о себе знать, в нем тоже выплескивается «настоящее», но только на миг. И потом, мы не в силах сохранить запах надолго, если только не в какой-нибудь осмотеке[2]. Археологи иногда находят в древних гробницах лепестки цветов: даже если их запах там сохраняется, он недоступен без потерь – стоит попробовать его вдохнуть, как он улетучится.
Голос остается в неприкосновенности.
Почему мы так упорно разделяем голос и взгляд? Голос непосредственно касается барабанных перепонок – это факт. А взгляд не «касается», как бы сильно он нас ни задевал, – что взгляд живых, что мертвых.
Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.
Две территории осязания.
Их природа не меняется даже после смерти. Единственные органы «чувств», единственное, до чего можно дотронуться, когда человека уже нет: мы прижимаемся к ним как к последнему, что от него осталось.
Жан-Люк Нанси говорит мне: «Когда я вспоминаю своих друзей – писателей или философов, я вспоминаю не книги, а тембр их голосов, какие-то жесты. Ведь в книге заключен труд человека, но не сам человек».
Тексты преходящи. Сочинения из числа самых абстрактных, какие только мы пишем, способны пересекать эпохи еще долго после смерти их авторов, не привлекая особого внимания живых. А могут и читаться, и приносить удовольствие. В более интимных записях – дневниках, письмах – куда явственнее тело тех, кого уже нет. Вот почему так болезненно притягательны письма писателей, в которых мы доискиваемся их «голоса», хотя в нем нет ничего общего с настоящими голосами.
Настоящие голоса имеют все основания бояться живых, ведь те стремятся отобрать их у мертвых. Голос преследует нас. Голос не дает нам покоя. Тот, кого гнетут эти визиты и кто хотел бы четко разграничить два мира, первым делом выгонит прочь голоса, записанные на пленку, вместо того чтобы отчаянно их разыскивать, как делают остальные.
Голоса, записанные на радио, остаются в «настоящем». Они присутствуют, должно быть, еще сильнее, чем те, что записаны частным образом: ведь радиоголоса обращаются к публике. К неизвестным. Это голоса с открытым адресом, в них есть неопределенность по отношению к собеседнику, к тому конкретному человеку, который их слушает и сам, в свою очередь, привязан к своему времени.
(Конечно, коль скоро любой диалог требует собеседника, эта «открытая» публика тоже не в силах уклониться от действия времени, как и всё вообще. Но, по крайней мере в принципе, радиоголоса адресованы всем.)
В конце концов, природа этого голоса, освобожденного от тела, приобретает избыток «присутствия». Сродни дыханию, голос может быть одновременно твердым и летучим – я не говорю: абстрактным, так как абстрактным он не является.
Радио, телефон не только нарушают ход времени, но и обманывают расстояние. Или, вернее, им неведомо расстояние. Я постоянно слушаю итальянское радио, японское радио, французское радио, так же как слушала в Японии, в Италии и т. д. Но это род забытья.
Страх «износа».
В историях ушедших то и дело напоминает о себе тема износа. «Изнашивается» голос, когда его слышишь слишком часто, «изнашивается» облик – эфемерное появление – человека на фотографии, когда смотришь на нее каждый день. «Изнашивается» грусть, «изнашивается» исчезновение – даже исчезновение, изношенное, в свой черед исчезает. Износ – единственный способ отделаться от «исчезновения». И вот остается мир без исчезновения, но и без появления тоже. Сумрачный мир, царство отсутствия.