Бурса[89] на Иссаковича[90] была первой в списке, который он сам скрупулезно составил, начиная с заведений, находящихся ближе всего к зданию на Лонцкого. Он не спеша шел по улице Потоцкого[91] и уже неизвестно который раз поздравлял себя за то, что не согласился на перевод в Люблин, который ему предлагали вместе с повышением в должности. Тогда бы он не видел этих замечательных зданий — как хотя бы вот сейчас — дворца Бесядецкого, стилизованного под средневековую крепость — не прогуливался бы по обширным и ухоженным паркам, не мог бы посещать своих любимых пивных, во главе со знаменитым рестораном пани Теличковой[92], которая к завтраку предлагала хрустящие булки с луком, вареный окорок с хреном, а страдающему от похмелья — чашку борща[93] ради "успокоения желудочных соков".
Аспирант Грабский с печалью отбросил приятные мысли и углубился в поросшую деревьями улочку, где стояло могучее здание бурсы, называемой Домом Техников.
Дежурный надзиратель[94] сидел в комнатке, где размещалась узенькая лежанка, таз и спиртовка. Уже через минуту было известно, что это типичный, старый львовянин. В отличие от хозяев общежития, которые давали здесь убежище юношам без учета вероисповедания или происхождения, надзиратель столь терпимым не был. Он тут же раскритиковал "русинов запечных, которым государство дает здесь место для жилья, а те ничерта не делают, а только заговоры против Польши устраивают". Такое мнение не прибавило ему расположения Грабского, которого должны были бы демонстрировать на всех совещаниях воеводских комендантов в качестве образчика полнейшей и абсолютной аполитичности, которую предписания требовали от полицейских.
Уже через пару минут аспирант знал, что надзиратель слишком враждебно настроен против украинцев, так что на вопрос о каких-нибудь моральных извращениях наверняка ответит, что все обитатели бурсы данной национальности — это половые уроды и по нескольку раз на дню совершают грех нечистоты. Полицейский решил этой враждебностью воспользоваться.
— Эй, пан гражданин! — грозно заявил он. — А вам известно, что в данный момент вы совершаете нарушение?
— Это как же, — надзиратель даже съежился.
— Знаете ли вы, что перед представителем закона, да, именно так! перед государственным служащим вы проявляете национальную нетерпимость?
— Да я… вовсе нет… Я их, этих русинов, даже и люблю… Многие из них очень даже хорошие ребята!
— Ну, а вам известно, что я сам русин?
Грабский скорчил страшную мину и надел очки на нос.
— Так я… я совсем даже… я ничего… — швейцар чувствовал себя явно не в своей тарелке.
— Ладно уже, ладно, пан… пан…
— А Жребик моя фамилия, Юзефом окрестили…
— Ну, пан Жребик, — погрозил аспирант пальцем, — чтобы это был последний раз! И не говорите ничего, одну только чистую правду!
— Яволь, герр комиссар!
Старик наверняка служил при Франце-Иосифе, потому что даже в дежурке прищелкнул каблуками.
— А вот теперь скажите-ка мне, потому что вы, пан Жребик, знаете это лучше всех. — Грабский склонился к надзирателю. — Как себя ведут все эти русины — студенты и ученики. И не одни только русины… Поляки, евреи, кто там еще у вас есть… Ну, вы понимаете, что я имею в виду… Девочки и тому подобные делишки…
92
Пр. Шевченко, 6 (вообще-то, там подавали только завтраки) (Lwów: Przewodnik. Авторы: Przemysław Włodek,Adam Kulewski) — Прим. перевод.
93
Трудно сказать, какой борщ имеется в виду, но польский (и красный, и серый), как отвар из овощей с луком и чесноком, на роль "успокоения желудочных соков" годится, а "белый" (так в Белоруссии называют знаменитый журек) — это вообще панацея — Прим. перевод.
94
Преподавателей, назначенных надзирателями, называли "педель" (так и в романе). Но из текста следует, что это надзиратель по должности — Прим. перевод.