Попельский сорвался с кровати и начал одеваться. Он плюнул на одежду, которую приготовил — как и всегда перед отходом ко сну — на отдельной стойке. Он даже не глянул на сорочку и пиджак от костюма, к которым уже был подобран соответствующий галстук. Чтобы сэкономить время, которое так было бы потрачено на завязывание галстука и застегивание запонок, он набросил на пижаму верхнюю часть парадного мундира и застегнул его под самой шеей. С ботинками в руках и пальто, перевешенным через плечо, а так же в солнцезащитных очках комиссар выскочил из квартиры, забыв лишь шляпу.
Еще слыша возмущенные жалобы служанки и изумленные возгласы, издаваемые Леокадией, он вскочил в стоящий под домом "шевроле" и быстро поехал по Крашевского, после чего свернул вправо, на Словацкого. Молнией проехал мимо здания Главного Почтамта и Оссолиниума и свернул в Хоронжчызны. Люди, пьющие воду у старого фонтана на площади Домбровского, пялились на автомобиль с таким изумлением, словно тот был какой-то фантастической повозкой. На улице Сокола Попельский дал сигнал группе молодых людей, мешавших проезду, которые явно спешили в гимнастический зал. Молодежь разбежалась по сторонам с громкими и не очень-то доброжелательными комментариями. После этого Попельский свернул налево, на улицу Зиморовича, и увидал перед собой глыбу Товарной Биржи с бюстом Уейского[197]. По Академической он промчал в один миг, обогнав фургон с углем. Проехал мимо "Шотландской" и памятника Фредры. И уже через секунду он тормозил на Зеленой 8, у гимназии Королевы Ядвиги[198].
Львов, суббота 20 марта 1937 года, половина десятого утра
Директорша женской гимназии Королевы Ядвиги, пани Людмила Мадлерова, комиссара Эдварда Попельского не любила. Она познакомилась с ним в ходе нескольких неприятных бесед, которые начальнице пришлось провести с полицейским по причине его несносной дочери. Тогда он сидел хмурый и задумчивый, как будто отсутствовал духом, и пани директор прямо чувствовала, как нарастает в нем бешенство. В течение всей своей педагогической карьеры подобную реакцию она встречала уже не раз, но у Попельского — и она воспринимала это безошибочно — это бешенство не было направлено против собственной дочки, он не обещало справедливой расправы с обнаглевшей девицей, о, нет, это бешенство, эта ненависть была направлена против нее самой, против заслуженной воспитательницы и учительницы, которая лучшие свои годы отдала воспитанию девушек и знала все их волнения и тайны гораздо лучше, чем свои собственные секреты! Попельский слушал все в кажущемся спокойствии, а потом быстро выходил из кабинета. Через окно пани директор видела его крепкую фигуру, его котелок и снежно-белое кашне. Тогда он, словно дикий зверь, кружил по небольшой площади перед протестантской церковью святой Урсулы, окруженной деревьями и втиснутой между двумя доходными домами. Окутанный облаком табачного дыма, он возбуждал молоденькую преподавательницу рисования, панну Хелену Майеровну, которую пани директор один раз уже поймала с поличным, когда та слишком уж внимательно приглядывалась к полицейскому.
— Какой могучий мужчина! — сказала тогда восхищенно панна Майеровна, думая, что рядом с ней стоит приятельница, преподающая гимнастику. — Наверняка обдумывает какое-то серьезное уголовное дело!
— Нет, пани коллега, — ответила пани директор, — вогнав свою сотрудницу в краску. — Он обдумывает, как бы подложить под нашу школу бомбу. И лучше всего именно тогда, когда я буду здесь находиться!
Попельский стоял перед директоршей, небритый, в темных очках и в пальто, застегнутом под самую шею, несмотря на весеннее тепло. Пани Мадлерова вспоминала все то бесславие, которым комиссар пользовался — все те сплетни о его грубости и бесчисленных связях с женщинами. Ей это не казалось чем-то слишком волнующим. Глядя на измученное лицо полицейского, на маскирующие глаза очки, она видела в этих слухах и сплетнях — если в них была какая-то доля правды — скорее, признак жизненной неустроенности, одиночества…
— Хорошо, что вы пришли, пан комиссар, — жестко заявила женщина. — Ваша дочь, как раз сегодня, позволила себе прогулять занятия! Ее воспитатель, пан профессор Пакликовский, буквально только что сообщил мне, что видел ее на улице Пилсудского[199]! А вместе с ней была…
197
Корнелий Уейский (Kornel Ujejski) (род. 12.09.1823 г. в Беремянах около Язловца — ум. 19.09.1897 г. в Павлове возле Львова) — польский поэт, общественный публицист, часто называемый "последним великим поэтом-романтиком". Бюст, о котором упоминает автор, был снят после того, как во Львов вошла Советская Армия. В 50-е годы прошлого века он был передан Польше. Реставрирован и выставлен только 12 декабря 2006 года в Щецине. — Википедия
198
Давайте попытаемся восстановить маршрут в современных реалиях: ул. Софии Крушельницкой — ул Словацкого — ул. Университетская — ул. Чайковского — площа Евгэна Маланюка — ул. Ковжуна — ул. Дж. Дудаева — ул. Зеленая (Зэлэна). Я понимаю, что делаю лишнюю работу, но, вдруг, кто-то пожелает воспроизвести эту поездку по карте или даже в реальности… — Прим. перевод.