Он был потрясен.
— Рут, простите меня. Я не хотел расстраивать вас.
— Я не расстроена! Но вы получили назад свой бумажник, и я не знаю, о чем разговор! И не понимаю, почему вы все продолжаете его!
И Рут, едва ли не бегом, бросилась прочь, рассыпая по пути рассаду.
Том и Кейт стояли в библиотеке. Он держал папку с листами бумаги и карандашами 2В. Сказать было нечего: библиотека казалась ему раем.
Все помещение было уставлено книгами — как и все прочие комнаты поместья. Но здесь полки и пол были сделаны из бледного чистого дерева, производя при этом эффект, противоположный тьме и мраку. Там и сям пол закрывали линялые персидские ковры голубых и зеленых оттенков. У двери стояло большое фортепьяно, крышка его была поднята. Рядом на табурете балансировали папки с нотами.
Комната была встроена в фонарь: французские окна и двери[15] выходили на луг, прежде бывший лужайкой. Обжигающие лучи утреннего солнца втекали через пыльные окна.
Кейт подошла к окнам и открыла их. Свежий, но не слишком прохладный воздух хлынул в комнату.
— Вот, — сказала она, искрясь. — Что может быть лучше?
— Гм! — Он взял с полки книгу, посвященную истории Эппингского леса.
— Английская история вон там, литература и критика здесь, поэзия и драма… — Она показывала ему различные разделы, но Том слушал вполуха. Он смотрел на стол, стоявший в фонаре, широкий, элегантный, с двумя рядами ящиков на обеих тумбах и подставкой для чернил. Красное дерево, подумал Том. Возле стола находилось кресло, за которое он бы продал свою душу, легкое, изящное и прямое.
— Ренни Макинтош?[16] — попробовал угадать Том.
Кейт кивнула.
— Их четыре, и теперь они обветшали. Остальные не сохранились.
— Я буду осторожен, не беспокойся. — Он вновь оглядел полки. — О Боже, и кто же сумел привести все это в порядок?
— По-моему, собирать книги начала сама Розамунда. Но в порядок все приводил Джон Дауни, ее зять, который в основном и пользовался ими. Он был фанатиком чтения. Дауни отравили газом в первую мировую войну, он был прикован к каталке. Вот почему в зале есть лифт и внутри дома нет ступенек, а только рампы.
Том открыл свою папку и начал выкладывать бумагу и карандаши по прямым линиям, которые всегда находил столь гармоничными.
Он услышал, как Кейт негромко сказала: «Я приду за тобой, когда ленч будет готов…» и закрыла дверь.
Том остался один в библиотеке. Какое-то время он бродил по библиотеке, проверяя, не оказалась ли где-нибудь поблизости Лягушка-брехушка, и рассматривая отделы, а потом сел на макинтошево кресло и взглянул из окна на луг, местами затененный окружающими деревьями.
Небо оставалось безоблачным и чистым. Где-то вдалеке жаворонок выводил головокружительно сложные трели. Дом окружил его тишиной. Все остальные, казалось, вышли.
Вот оно. То, о чем он и мечтал: время, место и возможность написать книгу. Его шанс определить, понять, наделен ли он писательским даром.
Дом ожидал, его пустые просторные комнаты ждали вторжения его фантазии. Том вспомнил слова Алисии. Она сказала ему, что он найдет здесь роман между кирпичами и раствором стен. «Дом полон историй. И не только книжных. Каждый, кто гостит там, находит свое. Дом как будто порождает истории. Сплетни, слухи, рассказы… там их целый Вавилон. Если ты хочешь писать, твоя повесть найдет воплощение в Голубом поместье».
Но теперь Том уже знал что-то. Центром повествования будет сам дом. И с первым приливом волнения он позволил своему уму обдумать идею.
Существование дома охватило целое столетие, его обитатели пережили все далекие события века. Он представил себе прикованного к каталке Джона Дауни, искалеченного жестокой в своей расточительности войной, распоряжающегося в комнате, в которой он теперь сидел. А потом — Розамунда, певица, повесившая эти странные стихи над входной дверью и отвергавшая мужчин, в том числе и собственного мужа.
Это стихотворение. Под ним не было имени автора, и Том не знал его. Встав, Том подошел к полкам и отыскал раздел поэзии.
Томик Бодлера, томик Верлена. Но кроме них ничего, нет даже антологии. Это же песня, вспомнил он и направился к пианино. В стопке на табурете были собраны Шуман, Шуберт, Вольф[17], Форе[18]. Он остановился там и принялся просматривать три книги с мелодиями Форе. Очаровательные, роскошные, однако нужного заголовка он не нашел.
На подставке стоял открытый сборник песен. Он взял его. Песни принадлежали Анри Дюпарку[19], имени этого Том не знал. Тоненькая брошюра, всего дюжина песен. Тут она и нашлась: «Le Manoir de Rosamonde»[20].
Слова оказались странно уместными: «Как пес впилась в меня любовь…» Раны на его спине все еще болели.
Первая песня в книге также захватила его воображение. «Дитя мое, сестра моя… жить вместе». Том опустился в макинтошево кресло и задумался.
Ему предстоят годы исследований, надо просмотреть горы писем, дневников, газет и записей, если он решит обратиться к семейной истории буквально. Колоссальная работа потребует не одно лето.
Потом у него была ведь идея, и французские стихи только заставили забыть ее. Карандаш был уже в руке Тома: разлинованная страница лежала перед ним. Он все выяснит, конечно же. Он станет исследователем, настоящим ученым… Но может начать немедленно — просто начать, а потом дополнить подробностями. Том написал:
«В верхних комнатах обитает ребенок. Девочка раскладывает свои игрушки в рядок на постели, негромко напевая сама себе. Между двумя куклами мишка, но она не смотрит на них. Она говорит маленькому косматому созданию на полу:
— Вот теперь ты сидишь как хорошая девочка и не будешь шуметь. Я не хочу сегодня никакой ерунды. У нас слишком много дел.
Картинки ее сложены возле стены, лица их отвернуты от нее. Возле постели коврик, у окна кресло и туалетный столик, но в комнате больше ничего нет. Чемоданы и упаковочные ящики еще внизу.
Она слышит, как там ходят мужчины, топая ногами по голым доскам. Дом пахнет свежей краской и деревом, неуютные запахи заполняют его.
Элизабет вздыхает. Она оглядывается. Лягушка-брехушка ждет, и она заставляет ее прыгнуть к Петиции. Лиз рада, что брехушка поехала с ними, хотя Родди всегда дразнит ею девочку. Ревнует, говорит мама, потому что у него нет такого хорошего друга.
Она слышит, как Родди топает по коридору внизу, пронзительно насвистывая. Хлопает дверь, и свист доносится уже снаружи. Она подходит к окну и смотрит вниз.
Вот он стучит носком по куче кирпичей, оставленных строителями. Родди смотрит вверх и замечает ее.
— Ну, ящерка Лизард, как тебе здесь нравится?
— Очень, — отвечает Лиз осторожно.
— Больше чем очень, креветка. Нечто совершенно необыкновенное!
И он убегает по террасе, перепрыгивая через ступеньки, спускается на едва засеянную лужайку. Она видит, как он бежит по яркой траве и наконец теряется в густой тени.
Она смотрит вниз — на стену возле своего окна. Голый, серый камень, резкий и грубый на ощупь. Будет лучше, когда стена зарастет ползучими растениями, думает она. Их посадит мама или тетя Маргарет. Плющ красив весь год, и он быстро растет. Листья его подобны рукам, они двигают пальцами и цепляются за камень. Элизабет знает, что скоро плющ окружит ее окно, листья его дружелюбными ладонями будут махать ей; она почувствует себя в безопасности, и новый дом перестанет казаться ей таким странным.
15