– Чего нам хочется? – спрашивает Шерри, не отрывая взгляда от книги.
– Хочется миллион долларов. Новую жизнь. Хочется вернуться на двадцать лет назад…
– На ужин, – перебивает его Шерри.
– Овсянки, – говорит Свенсон.
– Чего-чего?
– Я сегодня зуб сломал. – Свенсон трогает языком зазубренный осколок. Срочно нужно к стоматологу. Вдруг придется пломбировать канал? Может, уже нерв обнажился? Нет, он бы почувствовал.
– Ой-ой-ой! – Шерри морщится словно от боли. – Как тебя угораздило?
– Об оливковую косточку, – объясняет Свенсон,
– Откуда взялась оливка? В университетской столовой такую экзотику, по-моему, не подают.
А где сострадание? Ну поморщилась, ну охнула, и все? А теперь Свенсону разбираться с этой оливкой. Неопытным врунам надо давать дополнительные пять секунд на размышление.
Да уж… Про несуществующую оливку Свенсон не додумал. Он выжидает пару секунд – лжец в нем еще не проснулся окончательно.
– Знаешь, удивительная вещь. Во мне вдруг открылась неукротимая тяга к оливкам. Я отправился в «Мини-март», купил банку оливок и всю ее съел, а потом – знаешь, как бывает: сосешь и сосешь косточку, даже забываешь о ней. И тут – р-раз!
Монолог на чистом адреналине, ну и ладно, лишь бы сработало. Очень часто проходит именно неправдоподобная ложь.
– Ты что, забеременел? – спрашивает Шерри.
– Что? – изумляется Свенсон. – Что?
– Тебя тянет на соленое и острое. Тед, слушай, а ты ведь на долю секунды, но всерьез испугался, что забеременел.
– Шерри, это не шутки. У меня сломан зуб. Лет в двадцать думаешь, что исправить можно все. К сорока семи понимаешь, что это не так.
– Ну извини, – говорит Шерри. – Пришел бы к нам. Мы бы уж постарались тебе помочь. – Шерри с ним кокетничает – рефлекторно, в шутку, по-супружески.
– Мне почему-то в голову не пришло. – У Свенсона, похоже, рефлекс пропал.
– Болит?
– Нет, просто неприятно. Только давай сегодня без антрекотов на ужин, ладно?
– Ты хоть помнишь, когда мы в последний раз ели антрекоты? Слушай, у меня идея. Куриный супчик с вермишелью, шпинатом и сыром. Очень легкая пища. Жевать ничего не надо. Диетическая еда. Кажется, в морозилке есть немного бульона.
Куриный супчик! Жена варит мужу-прелюбодею супчик. Такого в роман не вставишь – получится слишком в лоб, слишком банально: обманщик одновременно терзается виной и купается в потоках супружеской любви. Как умело, как уверенно Шерри разбивает яйца о край миски, разнимает скорлупки, и содержимое плюхается на дно. Естественно, Свенсон тут же вспоминает роман Анджелы.
Он совершил ужасный поступок, и исправить ничего нельзя. Это не просто аморально, это прежде всего глупо. Как мог он предать эту чудесную женщину, которая готовит своему страдальцу мужу куриный суп с яйцами, шпинатом и сыром? Но главное – не кулинарное мастерство, а красота, душа. Он женат на Флоренс Найтингейл и Анне Маньяни в одном лице.
Что же его так увлекло? Эгоцентричная, честолюбивая пигалица, отлично разбирающаяся в компьютерах, неврастеничная девица, сочиняющая вычурную историю о юной школьнице и развратнике учителе? За это он поплатился сломанным зубом, и дай бог, чтобы брак не распался.
Только теперь он понимает, как – практически неминуемо – все это ему отзовется. Анджела вполне может кому-нибудь рассказать. Вряд ли смолчит. Шерри узнает, узнают в университете, и тогда – прежней жизни конец. Только теперь он думает об этом, на кухне, с женой. А днем – днем он об этом не задумывался.
Он садится за стол, открывает «Нью-Йорк тайме» двухдневной давности, пришедший с сегодняшней почтой. На первой полосе афганец с ружьем расстреливает в упор мальчишку-подростка. Свенсон бегло просматривает статью о возрождении правосудия по-исламски, о традиции мести. Опять сицилийские разборки. Свенсону это ни к чему. Для него лично правосудие обернулось сломанным зубом. В памяти всплывают газетные снимки. Смерть отца. Языки пламени, сладковатый запах, струйки черного дыма.
И тут вдруг на него накатывают те же чувства, что он испытывал тогда, – к горлу подступает непреодолимое желание вернуться в прошлое и переделать будущее. Он не мог спасти отца. Но мог удержать себя, мог не ложиться в постель с Анджелой Арго. Он окидывает взглядом кухню, с тоской смотрит на расписные кувшины Шерри, на часы – кошку с вращающимися глазами, на коврик в народном стиле, с женщиной, кормящей грудью малютку. У него такое ощущение, будто его дом сгорел, снесен наводнением. Он думает об Эмили из «Нашего городка»[19], Билле в «Карусели» [20], о герое Джимми Стюарта в «Жизнь прекрасна» [21]. Он умер, и теперь ангел показывает ему, как славно течет жизнь без него.
Он всего этого лишился, все потерял, а Шерри, пребывая в счастливом неведении, трет пармезан, режет шпинат. Чем же он пожертвовал ради девчонки с татуировкой… Ну что он на этом зациклился? Сколько мужиков каждый день такое вытворяют, и никаких угрызений совести.
– Ужин скоро? – спрашивает Свенсон.
– Как пожелаешь, – отвечает Шерри. – Минут через десять устроит?
– Мне надо кое-что записать. Сегодня меня посетила пара мыслей.
– Для романа? – спрашивает Шерри с надеждой.
– Ага, – кивает он. – Для романа.
– Здорово! Извини, что спросила. Захочешь ужинать – скажи.
– Мне хватит минут пятнадцати.
Свенсон чуть ли не опрометью кидается вон из кухни – он больше не может сидеть тут и беседовать об оливковых косточках и о том, когда подавать суп.
Ему необходимо позвонить Анджеле. Он хочет знать, о чем она думает. Он просто обязан ей позвонить – выказать заботу, участие. Ведь все женщины этого ждут. Он вспоминает рассказ Исаак Динисен [22], где написано, что в сексе женщина играет роль хозяйки, а мужчина – гостя. Мужчина хочет того, чего обычно хотят гости – произвести хорошее впечатление, получить удовольствие, развлечься. А чего хочет хозяйка? Хозяйка хочет, чтобы ее благодарили. Хорошо, только вот за что, собственно, ему благодарить Анджелу? Спасибо, что погубила мои брак и карьеру?