После того как Руди, а вслед за ним и хныкающая Мими опять вернулись, и опять были отвергнуты («Бедняжки! Совсем запыхались!» — сказала Софи), он спросил ее о вере. Она ответила с готовностью. Они, конечно, говеют, когда положено, а по воскресеньям в церковь ходят, но она не всему верит, что там говорят. Не верит в жизнь после смерти.
— Но, Софи, Иисус Христос вернулся ведь на землю!
— Ну, у него-то все хорошо получилось, — сказала Софи. — Христа я уважаю, но, если бы я сама вдруг стала ходить и разговаривать, когда уже умру, ведь это на смех курам!
— И что говорит ваш отчим, когда вы ему признаетесь, что не веруете?
— Он смеется.
— Но когда вы меньше были, что ваш учитель говорил? Был же у вас учитель?
— Да, до одиннадцати лет.
— И кто он был такой?
— Магистр Кегель, из семинарии, здесь, в Грюнингене.
— Вы его слушались?
— Один раз он на меня очень сильно рассердился.
— Отчего?
— Не мог поверить, что я так мало понимаю.
— И чего же вы не могли понять?
— Цифр и чисел.
— Числа не трудней понять, чем музыку.
— Ах, да, но Кегель меня побил.
— Не может такого быть, Софи!
— Нет, правда, он меня ударил.
— И что же сказал на это ваш отчим?
— Ах, ему нелегко пришлось. Учителя ведь надо слушаться.
— И что же магистр Кегель?
— Забрал деньги, которые ему причитались, и ушел из дому.
— Но что же он сказал?
— «On reviendra, mamzell»[32].
— Но он не вернулся?
— Нет, а теперь-то уж поздно мне учиться. — Она взглянула на него с легкой опаской и прибавила: — Вот если бы я чудо увидала, как в древние времена люди видали, я бы больше верила.
— Чудо не заставит верить! — выпалил Фриц. — Вера сама — вот чудо!
Он видел, что, как ни силится она его понять, вид у ней удрученный, и продолжал:
— Выслушайте меня, Софи. Я расскажу вам, что я перечувствовал тогда, когда я вас увидел у этого окна. Когда мы вдруг видим иных людей, иные лица… иные глаза в особенности, их выраженье, иные жесты, когда услышим иные слова, мысль обретает значение закона… и смысл жизни нам вдруг ясен, и нет уже самоотчужденья. И наше «я» на миг освобождается от вечного давленья перемен… Вы понимаете меня?
Она кивнула:
— Да, понимаю. Я уже такое слышала. Некоторые люди вновь и вновь рождаются на свет.
Фриц не сдавался:
— Я не совсем то имел в виду. Но Шлегеля тоже занимает переселенье душ. А вы — вы хотели бы родиться снова?
Она призадумалась. Потом:
— Да. Только чтоб у меня были светлые волосы.
Герр фон Рокентин уговаривал молодого Харденберга еще остаться. Пусть и заметил, что отпрыск старинного рода приволокнулся за падчерицей, он вовсе против этого не возражал, а впрочем, не в его природе было хоть что-то не одобрить. Фрау фон Рокентин, безмятежная и, кажется, в цветущем здравии, хоть и обложенная несчетными подушками, тоже кивала благосклонно. Впрочем, она упомянула, что старшая сестра Софи, Фридерике фон Мандельсло, скоро приедет домой, надолго, и составит Софхен компанию.
— Да, хорошо бы все они вернулись, — объявил Рокентин. — Разлука горька! Не так ли поется в Вене в конце года, когда разъезжаются студенты?
— Именно так, — сказал Фриц, и Рокентин, голосом глубоким, как третья штольня медной выработки, но с вовсе неуместной веселостью, завел жалостную песню:
— Scheiden und meiden tut weh…[33]
— А теперь, покидая гостеприимный кров ваш, я хотел бы заручиться вашим позволеньем написать к вашей падчерице письмо, — сказал Фриц.
Рокентин прервал пение и, собрав все скромные остатки своего чувства ответственности, сказал, что возражений не будет, если мать первая его вскроет и прочтет.
— Да-да, конечно. И я хотел бы, чтобы ей, если вы сочтете это уместным, было разрешено ответить.
— Разрешено! Да ежели бы только за этим дело стало — я разрешаю!
23. Я не могу ее постичь
Фриц в дневнике писал: «Я не могу ее постичь, я не знаю ее меры. Я люблю то, чего не понимаю. Я весь — ее, но сама она не знает, нужен ли я ей. Все отчим на нее влияет, и теперь я вижу, что веселость так же беспощадна, как и набожность. Недаром она мне сказала, что хотела бы всегда видеть меня веселым. Он ведь и трубку ей давал курить.
Август Шлегель пишет, что „форма механистична, когда внешней силой, случайным приложеньем она навязана извне: так мы, к примеру, придаем некий образ мягкой массе с тем, чтобы она его хранила, отвердев. Форма же органическая — прирождённа; развивается изнутри и достигает завершенности после того, как вполне развился зародыш“.