— Я всего лишь восстанавливаюсь от приступа малярии, которую подхватил в недавней поездке, не более того, — ответил он поспешно.
Опять наступила тишина. Тристрам, стоявший рядом с отцом всё время беседы, вернулся к столу. Казалось, в нем идет какая-то внутренняя борьба. Наконец, он нашел в себе силы снова посмотреть на Пендергаста.
— Да. Я соврал. Я должен кое-что рассказать тебе. Я обещал ему, но раз он умер… думаю, ты должен это узнать, — он посмотрел на отца, ожидая его поддержки и понимания. Пендергаст стоял молча. — Альбан приходил ко мне, отец.
— Когда?
— Несколько недель назад. Я был еще в «Mère-Église». Гулял в предгорьях. Альбан стоял там, впереди, на тропе. Сказал, что ждал меня.
— Продолжай, — кивнул Пендергаст.
— Он выглядел по-другому.
— В каком смысле?
— Он стал… старше. Худее. Казался печальным. И говорил со мной он тоже… по-другому. Не было больше… не было… — он развел руками, не зная, какое слово использовать, — Vetachtung.
— «Презрения», — подсказал Пендергаст.
— Точно. В его голосе не было презрения.
— О чем вы говорили?
— Альбан сказал, что собирается в США.
— Он уточнил, зачем именно?
— Да. Он сказал, что собирается... восстановить справедливость. Отменить какое-то страшное действие, которое сам же и запустил.
— Он так и сказал?
— Да. Я не понял точно. Восстановить справедливость? Какую именно? Я спросил его, что он имел в виду, но он отказался объяснить.
— Что еще он сказал?
— Он попросил пообещать, что я не буду рассказывать тебе о его визите.
— И все?
Тристрам помолчал.
— Было еще кое-что.
— Что же?
— Он сказал, что пришел попросить у меня прощения.
— Прощения? — переспросил Пендергаст, чрезвычайно удивленный этим.
— Да.
— И что ты ответил?
— Я простил его.
Пендергаст переступил с ноги на ногу. Он почувствовал, что спутанность сознания и физическая боль начинают возвращаться к нему, и это повергало его в отчаяние.
— Как именно он просил прощения? — спросил он резче, чем хотел.
— Он плакал. Он чуть с ума не сошел от сожаления.
Пендергаст покачал головой. Было ли это раскаяние искренним, или Альбан решил лишь пустить в ход одну из своих жестоких уловок, применив ее на своем доверчивом брате-близнеце?
— Тристрам, — начал он, — я отправил тебя сюда для твоей же безопасности после того, как твоего брата убили. Я пытаюсь найти убийцу. Ты должен оставаться здесь, пока я не решу это дело и не… разберусь кое с чем. Когда это произойдет, я надеюсь, что ты не захочешь вернуться в «Mère-Église». Я надеюсь, что ты захочешь вернуться в Нью-Йорк и жить с… — он замялся, — с семьей.
Глаза молодого человека изумленно округлились, и он не сумел ничего сказать в ответ.
— Со мной по-прежнему можно связаться напрямую или через Констанс, — вздохнул Пендергаст. — Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, напиши и дай мне знать.
Он подошел к Тристраму, поспешно поцеловал его в лоб, а затем развернулся, чтобы уйти.
— Отец? — окликнул его Тристрам.
Пендергаст оглянулся.
— Я знаю достаточно о малярии. Там, в Бразилии, многие Schwächlinge[110] умерли от нее. У тебя не малярия.
— То, что со мной происходит — это только мое дело, — ответил он резко.
— Разве то, что я твой сын, не делает это и моим делом?
Пендергаст помедлил.
— Извини. Я не хотел с тобой так говорить. Я делаю все, что могу, со своей… болезнью. Прощай, Тристрам. Надеюсь, что мы скоро увидимся.
С этими словами он поспешно вышел из комнаты. Медсестры, ожидавшие снаружи, снова заперли дверь и проводили его обратно по коридору санатория.
44
Тьерри Габлер занял свое любимое место на открытой веранде кафе «Ремуар» и со вздохом раскрыл газету «Le Courrier». Потребовалось меньше минуты, чтобы официантка принесла его обычный заказ — бокал «Пфлюмли»[111], тарелочку холодного вяленого мяса и несколько ломтиков черного хлеба.
— Bonjour, monsieur[112] Габлер, — сказала она.
— Bonjour, Анна. Merci, — ответил Габлер с, как он надеялся, обаятельной улыбкой. Официантка ушла, и он проводил ее взглядом, наслаждаясь тем, как она игриво покачивает бедрами при ходьбе. Затем он переключил свое внимание на «Пфлюмли», взял бокал и сделал глоток, вздохнув от удовольствия. Год назад он ушел в отставку со своей должности госслужащего, но традиции изменить не мог: для него вечерний аперитив в придорожном кафе стал чем-то вроде ритуала. Особенно ему нравилось кафе «Ремуар». Хотя из его окон и не открывался вид на озеро, оно было одним из немногих кафе в Женеве, оставшихся по-настоящему традиционными, а также, учитывая расположение — в центре города на Place-du-Cirque — оно стало идеальным местом для наслаждения городской суетой.