Джимми положил на голубое одеяло леди Дианы замшевую перчатку, номер газеты «Secolo» и спичечную коробку. Леди Диана с интересом рассматривала предметы. Она вздохнула:
– Как можно угадать чью-либо фамилию по всему этому?
– Применим дедуктивный метод детективов. Человек курит. Он итальянец и покупает перчатки в Лондоне. Постойте-ка, на полях газеты что-то нацарапано: Mercoledi, 5 ore. В среду, в пять часов… Вы видите, что он итальянец.
– Все это не дает нам ни его фамилии, ни его адреса. Разве предположить, что он живет в доме, похожем на тюрьму.
– Не прерывайте, Диана, я не рассказал вам самого любопытного. В то время, как я похищал эти сувениры из таинственной лодки, наверху из слухового окна показалась женская головка. Я сказал себе: «Субретка, отлично! Дам на чай и все узнаю…» Я окликаю ее как могу лучше по-итальянски: «Scusi, signorina»[37]. Грубый голос отвечает:
– Что вы там делаете в этой лодке?
Темнота обманула меня. Это был мужчина. «Владелец лодки дома?» – спрашиваю я. – Нет, зачем он вам? – «Я хотел бы узнать марку его мотора. Кому принадлежит это судно?» – Это вас не касается, убирайтесь вон – «Tante graziel благодарю вас! Thak you, old-top!» И на этом коротком диалоге ставни слухового окна закрылись. Голова исчезла, как кукушка в деревянных часах. Я все же успел рассмотреть лицо моего собеседника. Диана, вообразите, это был священник. Если не священник, то во всяком случае какой-то церковный служитель, в черной сутане. Неправда ли, странно? Что делал ваш элегантный рулевой в три часа утра у священника? Красивая женщина удивила бы меня меньше, чем появление этого мрачного Бартоло. Я видел в нью-йоркском театре «Севильского цирюльника»; у опекуна маленькой Розины была такая же пасть, длинная и костлявая, и голова голодного осла. Но так как я не собирался скандалить в этот неподходящий час, я отправился дальше и устроил засаду вокруг улицы Фюзери. Там как раз стояла гондола со старым felze, дырявым, как решето. Я прячусь за этим кожаным забралом и через дырки наблюдаю за домом. Время идет. Я слышу, как на колокольне Сан-Фантино бьет четыре часа. Мое стояние на карауле в гондоле, пропитанной плесенью, становилось не особенно романтичным. Я напрасно старался убить время, вызывая в памяти современниц Gozzi[38], с их вызывающими мушками и платьями, напоминающими корзины, когда-то сидевших на этой старой скамье. Все напрасно. Меня тошнило от проклятого запаха плесени. Принужденный созерцать этот мрачный дом, с его кое-где разрушенным фасадом, с черными пятнами решетчатых окон, я уставал от напряжения, и мне мерещилась на нем больная девушка с лицом, усеянным угрями. Низкая дверь открылась, и рот молодой девушки неожиданно выплюнул тень, которая спустилась по лестнице, перескочила через лодки, приблизилась к набережной и исчезла в уличке. Сначала я принял эту тень за незнакомца. Но сейчас же успокоился. «Беатриче» была на прежнем месте. Наконец, устав напрасно ждать, я пересек Большой канал и вернулся в Реццонико. Вот вам мое времяпрепровождение, Диана.
Джимми рассеянно играл с коробкой спичек.
– Послушайте, Диана, я надеюсь, вы не влюбились в этого типа?
– Я? Влюблена?.. Знаете, Джимми, ваши шутки довольно дурного тона.
– Я просто думаю, что с вашей стороны было бы не очень мило заставить меня помогать вам в розысках моего соперника.
Леди Диана пожала плечами, с чудесной легкостью притворства, свойственной всем женщинам мира, и, приняв вид оскорбленной невинности, заметила:
– Соперник? Как можете вы, Джимми, бояться кого-нибудь? Вы, имеющий все, чтобы нравиться: молодость, красоту и богатство!
Джимми развалился на краю постели и протестовал не особенно горячо:
– Не издевайтесь надо мной, дорогая. Вы преувеличиваете.
– Но я не шучу. Я говорю правду.
Тогда, окончательно убежденный и полный гордости, Джимми выпрямился, машинально поправляя галстук.
– Идите спать, Джимми, заявила Диана. Мы поговорим об этом завтра.
Джимми поцеловал ее и вышел. Леди Диана зажгла лампу у изголовья кровати. Меньше, чем когда-либо, сон соблазнял ее. Три реликвии «Беатриче» были здесь, рядом с ней. Никогда экзальтированный пилигрим не созерцал более напряженно останки святого. Она больше не пыталась бороться с чарами незнакомца, который целую ночь плел вокруг нее сетку своей невидимой паутины. Ее глаза попеременно переходили с одного предмета на другой: она пыталась разгадать эту душу сквозь слова, написанные карандашом на заголовке газеты; понять эту сильную волю, судить о ней по четкости букв, проникнуть в сущность его «я». Он, по-видимому, человек сильной воли, если только ясный тембр его голоса не обманывает.