– Ну, я могу назвать «Хризопею» авторства Клеопатры, «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста. Прошу заметить – подлинники.
– О! – Лицо алхимика стало вдруг серьезным.
– А кроме того, труды – Халидаа ибн Язида, Абуюсуфа Якуба ибн ал-Кинди, Абу Абдулло Нотили, Абумансура Муваффака, Абубакра Рабе бинни Ахмад ал-Ахавайни-ал-Бухари, Хакима Майсари…[85]
– О-о-о…
– Секрет греческого огня…
Испарина выступила на лбу ученого.
– …дамасской стали…
Мэтр Грамбло тяжело дышал и, казалось, был близок к обмороку. Его пальцы, обожженные и окрашенные реактивами во время бесчисленных опытов, впились в край столешницы.
– И много другого, – закончил де Виллье. – Я вижу, вы вполне серьезно относитесь к моим словам. Я рад.
– Вы утверждаете, что эти бесценные труды не попали в лапы Гийома де Ногарэ? – прохрипел алхимик.
– Не попали. Они были вовремя вывезены их Тампля. С одним из отрядов. Теперь манускрипты уплывают на восток, удаляясь с каждым днем все дальше и дальше от милой моему сердцу Франции. По замыслу Гуго де Шалона они должны прибыть в дикие земли, именуемые Русью, где их передадут на хранение князю-варвару.
– Так как же…
– Ни слова больше, мэтр Грамбло! Я предлагаю вам отправиться со мной и вернуть достояние нации. Зачем диким русам знания арабских мудрецов? А уж мы с вами сумеем найти им применение.
Алхимик, похоже, готов был немедленно броситься в путь – он дрожал и не мог скрыть лихорадочного блеска глаз. Яркий румянец покрывал его впалые щеки пятнами.
«Словно юнец, впервые познавший женскую ласку», – усмехнулся про себя де Виллье.
Однако природная осторожность, подкрепленная десятилетиями тайной жизни, взяла верх в душе ученого.
– Скажите, брат Жерар… А зачем вам понадобилась моя помощь? Вы что, не можете самостоятельно прибрать к рукам книги и рукописи?
– Признаюсь честно – я попытался. Но не преуспел… Вы слышали об Эжене д’Орильяке, мэтр Грамбло?
– Да, – кивнул алхимик. – Краем уха… Поговаривают, брат Эжен весьма преуспел в оккультных науках. Это правда?
– К счастью или к несчастью – да.
– Вот как? К счастью или к несчастью?
– К счастью – потому что сокровища Храма, сопровождаемые братом Эженом, защищены столь надежно, что никогда не попадут в чужие руки. К несчастью – потому что нам до них тоже не добраться. Без вашей, само собой, помощи…
Грамбло колебался недолго.
– Я готов!
Вытащив из-под стола холщовую сумку, он начал сбрасывать туда одну за другой книги и свитки. Бормотал что-то себе под нос, чесал затылок, со вздохом сожаления откладывал слишком тяжелые фолианты.
– Вы хорошо ездите верхом, мэтр? – невинно поинтересовался де Виллье, щелкнув по носу крокодила, который от этого закачался на цепочках.
– За городской стеной не свалюсь! – отрывисто ответил ученый, но потом все же признал: – Коня бы мне желательно поспокойнее…
– Для начала могу предложить вам круп своего, а там будет видно.
Через некоторое время по улицам Меца прорысили два всадника, сидящие на одном коне, подобно братьям, изображенным на гербе Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона.
У ворот их ждал подпрыгивающий от нетерпения брат Франсуа и сержанты, скучающие у караулки, где за подпертой бревнышком дверью уже не ругались, а сипели сорванными голосами стражники, возмущенные столь неуважительным обхождением.
– В путь, братья! – воскликнул Жерар, после того как приказал одному из сержантов пересесть на вьючную лошадь, уступив алхимику коренастого гнедого коня. И добавил вполголоса: – На Шварцвальд… Пусть черти жарят меня в аду на самой большой сковородке, если я не добуду, что пожелал.
Вскоре крепостная стена Меца скрылась в темноте.
Обшарившие от погреба до чердака «Корону Лотарингии» стражники магистрата долго недоумевали – куда же делись еретики-тамплиеры? – пока не нашли запертую караулку.
Глава двенадцатая
Грудень 6815 года от Сотворения мира
Смоленская дорога, Русь
С началом зимы погода установилась морозная, но ясная. Снегу выпало достаточно, чтобы санный путь сделался удобным и легким.
Ослепительно искрились снежинки на еловых лапах. Россыпью драгоценных камней играла запорошенная обочина. Тени деревьев, падающие поперек дороги, казались густо-синими. Их хотелось переступать не только людям, но и коням, которые артачились и взбрыкивали, – обещавшее стать долгим и утомительным путешествие только начиналось, и сил хватало у всех.
Никита потихоньку привыкал к верховой езде. Ноги и руки уже работали, казалось, сами по себе: когда придержать, когда стукнуть каблуком, когда похлопать мышастого по шее в знак благодарности. Парню уже не приходилось сосредотачивать все силы, чтобы удержаться в седле и заставить коня идти куда нужно. Помогали и уроки Улан-мэргена, который, если и потешался в душе над неумелым спутником, то тщательно это скрывал.