Так что к домовому следовало прислушиваться – вдруг опасность напророчит?
Но дедушко молчал.
Никита проверил, как ходит меч в ножнах.
Пока брат Жоффрей напяливал на голову шлем, больше похожий на горшок или ведро с дырками для глаз, Улан-мэрген натянул тетиву на лук. На его ловкость Никита надеялся больше, чем на щит и меч рыцаря.
– Ну что, готовы или как? – пробурчал Добрян. Ему-то снаряжаться не пришлось – всегда готов. Щит на руку бросил, топор из ременной петли при седле выхватил – и в бой.
– Готовы, – приглушенно ответил из-под шлема де Тиссэ. – Веди нас.
– Ну, поехали! Так… Напоследок! – Охранник поднял к небу палец с обломанным ногтем. – Какие бы вы бойцы знатные ни были, вперед меня не лезть. Очертя голову в драку не кидаться. Ясно?
Рыцарь промолчал, а Никита с Вилкасом кивнули.
– Да, еще! Татарина это не касается. Углядишь что, бей сразу. Места раньше спокойные были, да по нонешним временам – в чужом пузе срезень[90] лучше, чем в своем. Ясно?
Улан-мэрген оскалился, будто его командовать туменом поставили. Сразу наложил стрелу на тетиву.
Они проехали мимо настороженно поглядывающих купцов и по знаку Добряна свернули с торной дороги.
Вот тут уж Никита и сам ощутил запах гари. Застарелый и прогорклый.
Глава тринадцатая
Грудень 6815 года от Сотворения мира
Смоленская дорога, Русь
Весь, по мнению Никиты, и в самом деле была не бедной. Крепкие рубленые избы-пятистенки на подклете. Не то что привычные по тверским землям полуземлянки. Глиняные большие печи – не чета каменкам. Овины, гумно, сенники…
Только все это именно что было. И не так давно. Может, пять, а может, шесть дней назад еще ходили бабы за водой к колодцу с журавлем, бегала между плетнями ребятня, играла в снежки. Степенно прохаживались мужики, обсуждая виды на будущий урожай, чинили конскую сбрую, ладили что-нибудь по хозяйству, плели лапти и резали ложки – а чем еще заняться мужику зимой? В общем, самое обычное село. В меру зажиточное, хотя на Руси испокон веков смердам[91] жировать особо не давали…
Теперь же вместо изб стояли обгорелые, полуразвалившиеся стены. Трупы домов.
Обугленные бревна жирно чернели под слоем блестящего, чистого-чистого снега.
Нетронутая пелена разлеглась от колодца до горелых раскоряк, бывших некогда общинным овином. И ничего. Даже птичьих или звериных следов. Только под легким ветерком едва заметно раскачивалось ведро над колодезным срубом.
– Дней пять назад снег шел, – подтверждая догадку Никиты, проговорил Добрян. – Он уже на остывшее пепелище падал…
– Кто ж так мог? – Улан-мэрген зябко повел плечами. Он так и зыркал по сторонам, не снимая стрелы с тетивы.
Еще месяц назад Никита, не задумываясь, ответил бы: «Твоя ж татарва и постаралась…» Но сейчас он смолчал. Мало ли кто? Места не глухие. Даже наоборот – очень наезженные места. По дороге не только купеческие обозы ездят. Вдруг обидели ненароком проезжих? Хотя… С другой стороны, какая же обида должна быть, чтобы вот так вот обойтись с людьми?
– Не нравится мне здесь… – пробормотал Вилкас. – Мерзко как-то…
Де Тиссэ только сопел. Из прорезей шлема вырывались облачки пара. Но ладонь с рукояти меча рыцарь не убирал.
– Кому же такое понравится? – не поворачиваясь, бросил Добрян. Он напряженно вглядывался в пожарище. – Посмотреть надо бы…
– Что смотреть? – пожал могучими плечами литвин. – Все следы снегом занесло. Вона целина какая!
– Могли обломки стрел остаться, раны на трупах. Если тела остались, само собой.