– Ну, что? – прохрипел Добрян, опираясь на топорище. Его ребра ходили ходуном, из уголка рта на бороду сбегала алая струйка. – Вместе и помирать легче?
– Живы будем, не помрем! – отозвался Никита. Хотя сам мало верил своим словам.
– Per signum crucis de inimicis nostris libera nos, Deus noster[103], – оскалился де Тиссэ. Шлема рыцарь надеть не успел. Только войлочный подшлемник. Из-под него, несмотря на мороз, стекали на лоб храмовника струйки пота.
– Волчка жалко… – прошептал Никита.
– Упокой, Господи, его душу! – перекрестился охранник.
Он исподлобья поглядывал на нападавших, которые медленно кружили у саней, постепенно сжимая кольцо. Ожесточенный отпор поубавил им пыла, вселил звериную опаску. Так неспешно дожидаются волки, когда ослабеет загнанный, изрезавший ноги о наст могучий красавец лось, чьи острые рога уже лишили жизни нескольких серых разбойников.
Никита переступил с ноги на ногу, поддел носком что-то блестящее. Это оказалась сломанная сабля Улан-мэргена. Парень поискал ордынца глазами.
– Под возом он, – пояснил Добрян. – Гладилу волк сильно порвал. Я велел басурманину перевязать… Хотя! – Смолянин сплюнул на снег тягучую розовую слюну. – Все едино пропадать!
Грязные, оборванные, потерявшие всякий человеческий вид, за исключением хождения на двух ногах, люди подбирались все ближе и ближе. Мужики и бабы. Старики и отроки. С дубинами и просто с голыми руками. Они горбились, припадая к земле на звериный манер. Выглядело это страшно и дико, но почему-то совсем не удивительно. Настолько обыденно среди трупов людей и коней, среди пятен крови и обрывков одежды, что Никита нисколько не изумился, увидев среди нападавших несколько волков – поджарых, высоконогих, смертельно опасных в одиночку, а уж в стае…
– Ишь, скалятся… – с ненавистью проговорил Добрян. – Откуда взялись такие на нашу голову?
– И правда, откуда? Что за люди? – Никита поежился, ощущая, как мороз забирается за шиворот, прихватывает промокшую рубаху.
– Да кто ж его знает?
– Дьявол отбирает разум у отринувших Господа! – убежденно воскликнул брат Жоффрей. – Сказано в Писании: «Но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там»[104].
– Да уж… – Смолянин поплевал на ладони. – Косматые не косматые… Зато никто не сможет сказать, что мы дешево продали свои жизни!
– Истинно так! – ответил крыжак. И встрепенулся: – К бою!
Оборванные селяне ринулись в атаку. Первыми, опережая хозяев (а может, не хозяев, а соратников?) стелились по снегу волки.
Де Тиссэ захохотал и запел во все горло:
– Benedictus qui venitin nomine Domini. Hosanna in excelsis…[105]
Голосище у него был под стать Вилкасу. Хотя франкский рыцарь не перевирал мотив так безбожно, как литвин.
– Agnus Dei, qui tollis peccata mundi,ona eis requiem. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona eis requiem sempiternam…[106]
Меч храмовника обрушился на хребет самого шустрого волка.
Никита присел под прыгнувшего зверя, располосовав ему живот.
Добрян ударил топором наискось, подрубая хищника сбоку, по ногам.
– Luxaetema luceateis, Domine, cum sanctis Tuis in aetemam, quia pius est. Requiem aetemam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis…[107]
Грязные, оборванные люди отшатнулись.
– Босеан!
Де Тиссэ, хохоча, закрутил меч над головой.
Никита вдруг почувствовал, как что-то коснулось голенища его сапога. От неожиданности он дернулся, глянул вниз. И встретился взглядом с Улан-мэргеном, выбирающимся из-под саней.
– Ты куда? – охнул парень. – Пропадешь!
– Лезь назад, дурень! – Добрян попытался ногой затолкать татарчонка обратно.
– Вот еще! – Улан ловко увернулся и вскочил на ноги, отряхивая снег со штанов.
– Убьют ведь! Прячься! – Смолянин неодобрительно покачал головой.
– Прятаться? Я – сын нойона! – Ордынец упрямо вздернул подбородок. Он поднял меч, который не так давно Никита видел в руках Гладилы.
– Ладно! – кивнул парень. – Дерись! Пусть это будет наш последний бой… Зато какой! За Русь Святую!
– За Русь! – крякнул Добрян.
– Non nobis Domine! – отозвался крестоносец.
– Урагш[108], баатуры! – срываясь на визг, выкрикнул татарин.
Враги, будто сговорившись, хотя Никита не услышал от них за все время схватки ни единого человеческого слова, обрушились со всех сторон. На крохотном пятачке у саней сразу стало тесно.
Взмывали дубины. Мелькали оскаленные пасти: волчьи и людские. Завоняло псиной и кровью. Врывался в уши многоголосый вой, и рычание заглушало хриплые выдохи оборонявшихся.
Никита еще ни разу не был в настоящем бою. В свалке, где нет места благородному искусству, которому обучал его Горазд, где главное – убить врага, и не важно, какой ценой ты достиг победы.
106
Агнец Божий, кто принимает грехи мира, даруй им покой. Агнец Божий, кто принимает грехи мира, даруй им всевечный покой… (Лат.)
107
Вечный свет даруй им, Господи, с Твоими святыми навеки, потому что Ты милосердный. Вечный покой даруй им, Господи, и свет вечный пусть им светит… (Лат.)