Ну уж нет! Он найдет друзей, чего бы это ни стоило. Вот кукла, которую Никита подобрал в деревне и хранил при себе. Вилкас отряхнул тряпичную игрушку от снега и сунул за пазуху.
«И ее отдам, пускай порадуется!»
Около саней Гладилы литвин подобрал лук Улан-мэргена. Плевать, что тетива лопнула, каждый уважающий себя ордынский лучник имеет несколько запасных, которые бережет как зеницу ока, прячет подальше от сырости и солнца. А сам лук сейчас можно использовать как костыль.
Побродив вокруг, Вилкас нашел свой мешок с канклесом, который чудом уцелел. Перекинул лямку через плечо.
Осталась лишь шуба…
Подходящую одежду он стащил с того самого мужика, который, получив три стрелы от татарина, продолжал драться. Добротная медвежья доха[111]. Просто на удивление – прочие кутались в сущее дранье. И подумаешь, что длинный бурый мех кое-где слипся от крови, – лишь бы грела.
Кое-как оттерев колючим снегом запекшуюся кровь, Вилкас сунул руки в рукава и пошел.
Шаг за шагом, пошатываясь и время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть немножко. Мысли об отдыхе и костре он гнал от себя. Крепкий, выдержит. А судьба друзей важнее. Наверняка их увезли в Смоленск. Значит, нужно постараться добраться туда как можно быстрее. Узнать, что да как…
Хорошо, что есть дорога. Можно идти и идти – не собьешься с пути.
И Вилкас шагал.
Под нос он мурлыкал любимую песенку:
Иногда литвину казалось, что все, происходящее с ним, уже было. Будто он уже шел по зимней дороге, шатаясь от слабости, жадно глотая морозный воздух. Правда, одетый в другую одежду, с другим оружием. И звали его вроде бы по-другому. Но цель была та же – спасти друзей, не дать им умереть злой смертью. Может, конечно, русичу с ордынцем ничего и не грозит, но сердце все равно щемило предчувствием недоброго.
Первую серую, стремительную тень, мелькнувшую на обочине, он заметил краем глаза, но и не подумал озаботиться. Мало ли что почудится, когда по голове ослопом приложили от всей души? Тем паче, правый глаз по-прежнему видел не очень хорошо – застывшие вдоль дороги елки плыли и двоились.
Но, когда санную колею шутя перемахнул матерый волчара, литвин остановился, пробормотав под нос:
– Prakeikimas[112]…
Он живо вспомнил, как волки нападали на обоз. Если бы они не перерезали всех коней, быстро и надежно, еще неизвестно, как бы обернулся бой.
Парень проверил, на месте ли оружие. Меч, палица, охотничий нож с широким лезвием. Все в порядке. От двух-трех зверей отбиться можно. Он упрямо зашагал дальше, стараясь держаться посреди дороги, подальше от обступившей ее чащи. А серые тени безмолвно сопровождали его.
Волки то появлялись, то исчезали. Неслышно, не потревожив заснеженные еловые ветви, выглядывали между деревьев и снова скрывались. Словно играли в «кошки-мышки». Поджарые, широкогрудые хищники. Весом не уступающие взрослому человеку, а в холке почти достающие ему до пупка. Светло-серые, почти белые, и темные с подпалом. Рыжеватые и бурые с проседью. Сильные, хитрые, мудрые лесной, предвечной мудростью. Наблюдай он стаю в другом месте и в другое время, Вилкас не удержался бы от возгласа восхищения. Все-таки волки, по старинному поверью его народа, были ему не чужие[113]. Но сейчас между лопаток парня пополз холодок нехорошего предчувствия.
«И зачем я вам нужен? Позади куча трупов. И конские, и человеческие – ешь, не хочу. Так нет же, бегают, бегают…»
Он принялся считать волков. Насчитал дюжину. Сбился.
А звери все смелели и смелели. Пробегали рядом, всего в паре саженей. Искоса поглядывали на человека, и тогда их зеленые глаза вспыхивали с особенной, прямо-таки колдовской силой.
«Вот же зловредные твари!»
Пока что звери не проявляли открытой вражды. Но Вилкас знал точно – это до поры до времени. Достаточно будет любопытному переярку подбежать к человеку, толкнуть его, как в игру втянется вся стая. И тогда спасти жертву может разве что чудо. В чудеса литвин не верил, а верил в силу, стойкость и ловкость. Сейчас, как ни крути, все преимущества на стороне хищников. А уравнять силы поможет лишь защищенная спина. Хорошо бы прикрытая другом, но на худой конец сгодится и дерево…