«Четверо? Ну, положим, одного я знаю… Кажется. Улан-мэрген, преданный и верный, в беде меня не оставит, завсегда спину прикроет и горбушкой поделится. А кто остальные?»
– Учись, Никитша, смотреть. Учись не просто смотреть, а видеть. Видеть людей. Все мы носим личины… Нужно научиться заглядывать под них. Читать в душах. Тогда ты увидишь, что гостеприимный хозяин может оказаться трусом, который боится гостей до одури, а вовсе не угощает их от чистого сердца. А балагур и трепло на самом деле добряк и страдает от одиночества. Суровый воин стесняется показать свою жалость, а отчаянный храбрец оказывается трусом и каждый раз пересиливает себя, размахивает мечом, чтобы никто не увидел, как трясутся поджилки, орет громче всех, чтобы скрыть…
Лицо Горазда дрогнуло и поплыло, как отражение в озере, когда дунет ветер. Вместо него появилась волчья пасть, клацнувшая зубами. Никита охнул, отшатнулся. Звериная морда сменилась орущей бородатой харей с выпученными глазами. Парень сжал кулаки, но пошевелить рукой не смог… И проснулся.
Светила луна. Яркие звезды водили вокруг нее неподвижный хоровод.
Заснеженные ели застыли вокруг лагеря, устремляя к небу верхушки, заостренные, как копья.
Багрово отсвечивал догоревший костер. Около костровища чернели сидящие люди. Они замерли, бессильно уронив головы. Должно быть, спали.
Рядом сопел Улан-мэрген.
Похрапывали стреноженные кони.
Далеко в лесу ухнул филин.
Никита лежал, не шевелясь, – сердце бешено колотилось, а руки и ноги все еще дрожали, как после долгого и быстрого бега. Странные мысли крутились в голове.
Правда ли Горазд разговаривал с ним с того света или все увиденное – пустая выдумка, не имеющая никакого смысла? И как ему учиться смотреть в глубь человеческой души? Ведь задача эта по силам, пожалуй, только настоящему мудрецу. Нужно прожить много-много лет, наблюдать, запоминать, постигать тайные замыслы людей, которые рано или поздно становятся явными… А это не так-то просто – за год или два не выучишься.
Раньше хоть домовой был, советом помогал, подсказывал, предупреждал об опасности, а сейчас кто поможет?
Улан? Татарчонок, конечно, предан ему до одури, но молодой, глупый, горячий. В бою будет драться до последней капли крови – а коли придется, так и умрет рядом, спина к спине, – но советчик из него никудышный.
Крыжак? Ну да! Будет рыцарь унижаться до бесед с каким-то там смердом… Хотя, судя по всему, жизнь его была нелегкая и богатая на приключения – абы кого Великий магистр посланником не назначит в далекую, чужую страну. Но все мы для него схизматики-иноверцы, да еще дикари. Ходит, словно кол проглотил, ни с кем словом не перемолвится, ест отдельно, будто бы брезгает. И сейчас лежит сам по себе. Ишь как вытянулся!
Парень чуть-чуть приподнял голову, чтобы посмотреть – как там крестоносец, и, к своему удивлению, увидел, что брат Жоффрей уже не лежит, укрываясь подбитым мехом плащом, а сидит, неспешно озираясь по сторонам. Казалось бы, чего тут удивительного? Ну проснулся человек. Мало ли что? Может, по нужде в лес собрался. Только что он так оглядывается, будто опасается чего-то? Никита даже дыхание затаил, стараясь, чтобы храмовник не заметил его взгляда. Что-то дальше будет?
Де Тиссэ долго сидел, не меняя позы. Смоляне, охраняющие стоянку, или не заметили его, или не сочли нужным обращать внимание, рассуждая, по-видимому, так же, как и Никита. Потом рыцарь осторожно снял с пояса кошель, неторопливо развязал узелок, сунул пальцы внутрь. Поковырявшись в мешочке, брат Жоффрей вытащил что-то – что именно, парень не сумел рассмотреть, мелочь какая-то, не больше лесного орешка. Вытащил и сунул в рот.
Снадобье? Неужели суровый крестоносец болеет и стыдится показать окружающим слабость?
Никита уже собирался закрыть глаза – найденное простое объяснение успокоило его, – как вдруг брат Жоффрей легко вскочил на ноги. Потянулся, разминая затекшую спину.
Вершиничи по-прежнему неподвижно сидели у догоревшего костра.
Рыцарь накинул плащ на плечи, неспешно затянул тесемки под горлом. Надел войлочный подшлемник и кольчужный капюшон. Тяжелый хауберк[124] он не снимал, полагая, что кольчугу лучше тащить на себе, чем в руках. Выходит, он и спит в нем? Или нарочно сегодня не снял? Готовился…
124
Хауберк – кольчуга до колен с длинными рукавами, в некоторых случаях с кольчужными рукавицами и капюшоном.