Он хороший, только абсолютно не понимает, сколько дает человеку алкоголь, или что, когда мужчина подносит женщине зажигалку, это красиво и эротично, и потом не стоит бухтеть про рак или нелады с сердцем, надо просто почувствовать, что огонек сигареты — все равно что фонарик в ночи, освещающий путь одинокой женщине. И что вовсе не обязательно поступать так, как подсказывает разум, а совсем даже наоборот. И без этого не бывает счастья.
А переодетый писатель жал на газ и явно показушничал, внаглую протискиваясь через скопище машин на мостовой. Клаус схватил меня за руку — ладонь у него была мокрая, и я поняла, что он боится, а я только смеялась в душе, потому что мой отец работал в Москве водителем такси, а там и по снегу, и по льду ездят запросто — хоть нормально, хоть боком, хоть задом.
Отец безоговорочно презирал Клауса за то, что:
1. Он немец, то есть его папаша, ясен пень, служил в СС и стрелял в моего деда, притом промахивался, а стало быть, лопух.
2. У него, как у всякого сына фашиста, узкие губы.
3. У него щель между зубами, которая на сто процентов означает, что он скупердяй.
И что он из тех, кто два пишет, три в уме. И когда выпьет рюмочку, ставит в мозгу зарубку, а когда танцует, то наверняка считает шаги, чтобы, упаси Бог, не сделать лишнего. А когда я призналась, что выхожу за него и уезжаю в Мюнхен, отец взбеленился и начал кричать:
1. Что человек должен жить там, где его пуповина зарыта.
2. Что я горько пожалею, потому что на чужбине и собака горюет.
3. Что один такой, который эмигрировал и там похоронен, по ночам в могиле воет.
4. И что только через его труп.
И он меня, если захочет, убьет, потому что право имеет как меня сотворивший, и судить его никто не будет, потому что в детстве он переболел менингитом. И, наверное, убил бы, но я у него спросила: «А Бог? Он тебя не осудит? Бога ты не боишься?» Он задумался и сказал: «Бога-то я боюсь, а раз боюсь, значит, Бог есть, иначе б я не боялся». И, поразмыслив, не стал меня убивать. А мама только шепнула мне на ухо: «Беги отсюда, в этой стране живет дьявол», — и закрыла за мной дверь.
Машина еще прибавила скорость, и этот, за рулем, стал, подмигивая мне в зеркальце, соблазнять: мол, наверняка мы слышали про такие места для избранных, где можно невесть что увидеть или пережить анонимно, без опаски и со скидкой. Клаус покраснел от злости, он все еще его не узнал, ну и я к нему пододвинулась, чтобы шепнуть тихонько, кто это, и спасти положение, потому что мне стало стыдно за нас обоих, что мы себя ведем как заезжие варвары. Но Клаус надулся и демонстративно отодвинулся, а я почувствовала, будто сижу на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется.
Вдруг смотрю налево: где-то я это видела. Гигантский корабль под названием «Пекин». Только где? Вдруг вспомнила: в туристическом справочнике. И кричу: «Спасибо большое, если это Морской порт[29], высадите нас, пожалуйста». Он притормозил, а Клаус вздохнул с облегчением. Я открыла дверцу, а ряженый разводит руками: «Ну да, это Морской порт, только вам-то он зачем? Нет ничего в этом Морском порту. Скучища». И тогда Клаус ответил — довольно-таки по-хамски, что ему несвойственно: неужели непонятно, жена ведь ясно сказала.
— Жена? — Тот вроде как удивился.
— Жена.
29
Исторический пешеходный район «Морской порт у Саут-стрит» с множеством магазинов, ресторанов и музеев.